Час пик

Андрей Ильин

Наблюдал я эту картинку в Москве.

В метро.

В час пик.

Итак…

Вечер. Вагон. Народ. Давка. Злобные пассажиры. А с какого перепуга им быть добрыми, когда они как шпроты в банке друг на дружке висят? И масло с них давится. И еще эта дамочка на ноге… И на другой – тоже! И пахнет, что интересно, не шанелями, которыми все облиты, а совсем другим.

Едут…

Раньше, помню, в метро читали. Книжки. И еще учебники. И конспекты! И даже рукописи редактировали и гранки правили. Честное слово!

Теперь – нет!

Теперь – выживают! Борются за место под… поручнем. Толкаются. Маются.

Лаются.

Или обвисают безжизненно – сломленные и побежденные.

И, кажется, нет другого исхода! И вот это и есть предбанник Страшного Суда… Очередь…Давильня…

Но… позвольте, что это?!… Там, впереди? А? Вроде как просвет!

Нет притиснутых друг к другу голов. Пустота там, воздух, пространство.

Как такое быть?

Да нет – не может! Невозможно!

Но ведь – есть! Ну точно!

Так чего ж вы здесь, а не там?

И вы начинаете загребать, плыть в толпе, отталкиваясь от торсов, протискиваться, дрейфовать, приближаясь к заветной цели. К свободе. Течете. И кто-то рядом тоже гребет, спуртирует, надеясь на удачный финиш.

Приплыли.

Увидели.

Ё-моё…

Впереди, точно, пустота, кружком метра полтора! То есть люди, вдруг кончаются, обрываются уступом и дальше ничего. И все те пассажиры, что попали в круг – стоят, пыхтят, краснеют, ногами в пол упираются, за друг дружку держатся и друг дружку толкают.

Работают.

Трудятся.

Аж кряхтят.

И от того, что они руками и грудью толкаются круг имеет форму усеченного конуса – внизу, где ноги они друг к другу ближе, а где головы – дальше. Воронка такая, закрученная в смерч.

А в середине той воронки, как положено – глаз тайфуна. То есть вокруг все бушует и напрягается, а там тишина и благодать. Штиль.

Соответственно внутри того «глаза», равноудаленный от всех краев, стоит солдатик. В бушлате. Совершенно свободно стоит. В толкучке. В давке. В самом эпицентре. Такая у него непонятная привелегия.

Хотя нет – понятная.

Теперь – понятная!

Потому что стоит он, как я упоминал, в бушлате. А бушлат тот – грязный.

Нет, я неправильно сказал – сильно грязный.

Нет, опять не то. Он по гаражному грязный! Как если бы им – картер протирали. Текущий. У ЗИЛа тысяча девятьсот лохматого года. А после под мотор подстилали, когда раскидывали на коленке и закончив – подтирали.

И водилы, которые случились в той давке, шмыгали носами и принюхивались, точно вернулись на родную автобазу.

Такой был бушлат.

Заслуженный.

Насквозь!

Именно от него пассажиры теснились к периферии, принимая наклон в сорок пять градусов. Особенно дамочки. В натуральных шубах. И светлых модных пальто. Те напирали на толпу как бульдозеры, прессуя и уминая пассажиров до состояния студенистообразной массы

Вот от чего солдатик ехал свободно.

И ехал он так две остановки.

А потом сказал:

– Мне… на следующей… выходить.

Негромко так сказал, ни к кому конкретно не обращаясь.

Мол, желаю выйти, о чем своевременно предупреждаю.

И случилось невозможное. Спрессованная в брикет толпа, стала, кряхтеть и двигаться. Дамочки в шубах врубились шпильками в пол, как альпенштоками, напряглись, побагровели, сказали:

– Э-эх!

И стали напирать, двигать, сжимать, стискивать, отгребать толпу в отвалы. И толпа подалась, сдвинулась и стала выпирать вверх и вбок и громоздиться, но, все равно сжималась и отступала. И те миниатюрные дамочки – 60-90-60 – рыча выдали на пике такие лошадиные силы, что их хваленый катерпиллер отдыхает. Потому что дамочки были главной заинтересованной и движущей силой.

И кто-то там, в конце, хрипя заорал:

– Вы что совсем охренели! Дохнуть же невозможно!

Потому что все выдыхали, но вдохнуть уже не могли.

Но дамочки все-равно упирались, толкали, уминали и отваливали.

И так была пробита щель, ведущая к дверям.

И эта щель стала расползаться и увеличиваться и превратилась в туннель.

А потом в проспект.

И дамочки, втыкаясь шпильками, стояли насмерть как противотанковые ежи, и из-под их кокетливых шапочек падали пряди с которых, на песцовые воротники, капал непривычный им трудовой пот.

– Держа-а-а-ть!

И они держали. И сдвинуть их было никак невозможно. И если бы еще немного из толпы, точно, потек бы сок, который можно было закатывать на зиму в банки.

Но поезд остановился.

Зашипели и раскрылись двери.

Из которых посыпались пассажиры.

Из всех! Кроме одной!

Из той никто не выпал – из той, не спеша, руки в карманах, вышел солдатик. Один!

В бушлате.

И пошел себе к эскалатору.

И тут бастионы пали! Толпа сомкнулась, как щеки тисков. Тихо и безнадежно пискнули раздавленные дамочки. Люди слились в экстазе и стали однородной массой, которая качалась при торможении в одну сторону и в другую – когда поезд трогался. Они были едины и неделимы!

И было невозможно представить, что между спрессованными телами протиснулся хотя бы нож!

И все ехали, молча, привычно, единонародной массой…


Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *