Боец невидимого фронта – 7

– Я не понимаю! Честное слово, не понимаю!..

И его снова били. И даже нельзя сказать, что очень сильно, потому что с умом, чтобы раньше времени не покалечить, не отбить чувствительность.

Но рано или поздно…

И, значит, пора что‑то делать. Что‑то для своего спасения. Или… для своей смерти.

Если по законам Конторы – то смерти. Потому что только смерть гарантирует сохранение Тайны.

Нужно – умирать.

Хотя хочется спастись.

Впрочем, можно выбрать компромисс, можно умереть, спасаясь.

Все равно умереть, но чуть легче умереть, позволив себе месть. И немного надежды.

Пусть будет, как хочет Контора. Но так, как этого хочет он!

 

* * *

 

Впервые он ждал допрос без напряжения, ждал с нетерпением!

– Хорошо, я все расскажу. Я сдаюсь. Дайте мне ручку и бумагу.

Ручка была не лучшим оружием, но была хоть каким‑то оружием.

Но ему не повезло, ему дали очень хорошую ручку, но короткую ручку. И тупую ручку.

Ну ничего, за неимением гербовой…

Он стал писать. Он писал долго, чтобы усыпить бдительность следователя и чтобы почувствовать в руке свое оружие.

Ударить ручкой в горло, опрокинуть, позвонить в дверь, оглушить, а лучше убить охранника или двух охранников, если их там два, пробежать по коридору семьдесят два шага, там лестница, подняться по ней и… И все. Что было там, за лестницей, выход на улицу или на точно такой же тюремный, с дверями камер этаж, он не знал. Впрочем, это было не важно.

Важно, что он получит оружие. Пусть хоть даже связку ключей. Он получит оружие, и тогда им не взять его живым.

Ударить ручкой в горло… Опрокинуть…

Но ему не пришлось бить ручкой в горло. Ему повезло. Как видно, есть бог на небе!

– У меня кончилась бумага.

Следователь позвонил в звонок. Дверь открылась.

– Бумагу…

Сейчас он вернется. Вернется с бумагой. И, может быть даже, перешагнет за порог. Пусть он перешагнет! Пусть случится так, а не иначе!

Он перешагнул через порог! Он подошел к самому столу.

– Вот бумага.

Это был шанс. Его шанс!

Снизу, без замаха, он ударил охранника в кадык ручкой. Ударил – чтобы убить! Но у охранника оказалась отменная реакция, и к тому же он стоял сверху, а ручка была очень короткой. Слишком короткой! Он успел отшатнуться, отскочить, ручка лишь содрала кожу с его горла.

Он успел отскочить, но не успел защититься. Ему в грудь впечатался ботинок. Второй удар, направленный в голову следователя, не получился – ботинок соскочил с ноги и улетел в угол камеры. Потому что был без шнурков! Потому что шнурки, ремни, все, и даже пуговицы, у него изъяли. Но он все равно достал его, достал, уже голой ногой ударив в плечо. Следователь отлетел к стене.

«Надо их добить! Добить!» – мелькнула мысль.

Но нет, нельзя! Нет времени!

Он прыгнул к двери, выскочил, захлопнул ее, задвинул засов. Все, эти нейтрализованы, этих в тылу нет!

Коридор был пуст! Ему снова повезло. Как в сказке повезло!

Семьдесят два шага он одолел в двадцать прыжков.

Лестница.

Ступенька, вторая…

Кто‑то идет навстречу! Он смирил бег, пошел не спеша, пошел так, как должен был идти свой, как должен был идти надзиратель.

Пропустить мимо себя и ударить сзади. Ударить в висок…

Но надзиратель почуял неладное. Он заметил босые ноги!

– Ты кто?..

– Да ты что, я же Лешка, – широко улыбнулся он навстречу, выгадывая секунды.

Еще ступенька! Удар!

И снова не лучший, оставляющий противника в живых.

Две недели побоев и неподвижности не прошли для него даром. Реакции замедлились. Надзиратель успел уловить его движение, успел прикрыться. Но все равно упал, покатился вниз по ступенькам.

Вперед, теперь вперед, пока нет погони! Он не надеялся преодолеть лестницу. Он мечтал только добраться до лестницы. Хотя бы до лестницы. Но прорвался дальше!

Он перепрыгивал через три ступеньки. Он рвался вверх, как к спасению.

Лестничный пролет. Дверь. Две двери, одна как была там, внизу, внутрь. А куда тогда вторая?

Неужели…

Он толкнул дверь.

Какой‑то коридор. И свет! Белый свет! Свет улицы!

Бегом!

Бегом! Откуда‑то сбоку выпрыгнули люди. Двое. И третий лез из раскрытой двери. Он напал на них, не давая им очухаться. Он бил, стараясь убить. Но они уворачивались, уходили из‑под ударов. Крепкие в этой тюрьме ребятки!

Он уже не нападал, он уже отбивался, уже без разбору, почти как в уличной драке. Он отбивался и пятился, пятился к двери в конце коридора. Из‑под которой сочился серый свет.

Он хотел прорваться на улицу! Он не хотел умирать здесь…