“Время первых”, глава четвертая

Глава четвертая

Темен барак. Темна и беспросветна жизнь зека. Справа, слева храпят на нарах, стонут во сне заключенные, кутаются в телогрейки, которые ни днем ни ночью не снимаются. Люты в Сибири морозы, а печка в бараке одна, вон она, светится в конце прохода алым, стреляет из топки искрами, труба гудит. Там хорошо, там – тепло, но там, вкруг печи, блатные, ближние аж фуфайки скинули, в одних майках сидят. А сюда тепло почти не доходит – стены инеем взялись, волосы к утру к нарам примерзают, так что их с хрустом отрывать приходится.

Сосед справа, старичок благообразный, из староверов, уже не стонет и не ворочается, хотя с вечера хрипел и кашлял надрывно – похоже помер, отправился к Богу своему на жизнь земную сетовать. Аминь ему пришел. Ну да пусть до утра лежит, в такой морозяке не протухнет, а от ветра холодного, что сквозь стекло битое задувает – прикроет. А еще можно ему ватничек расстегнуть, да полу на себя накинуть, всё теплее будет. Хорошее дело напоследок преставившийся сделает. А можно в карман залезть, вдруг там хлеба корочка сыщется – ему то он уже без надобности… Дурное дело, на фронте за такое враз бы в рыло схлопотал, но здесь деваться некуда, здесь гордость – побоку, здесь выживать надо.

Уснуть бы теперь. Да не идет сон.

Голоса у печки, блатные в карты играют, на интерес. Шумят, ржут, матерятся… Им утром в тайгу лес валить не идти, они все при должностях хлебных или в законе. Их начальство не трогает. Такая несправедливость, зеки, чуть не половина, полновесной ложкой войны хлебнули, в окопах гнили, вшей «на передке» кормили, в дырках все от пуль, осколков и штыков, что твой дуршлаг, а эти на зоне подъедались, хари наели, аж лоснятся. И ничего с тем не поделаешь. Встать бы, да разбор им учинить. Кровавый. Только где сил взять – добрести до печки еще можно, а дальше что? Толкнут в грудь и упадешь ты как трухлявый ствол навзничь. А могут и зарезать, у них у каждого заточка в кармане имеется, которые отчего-то при шмонах никто найти не может.

Нет, не получится. Только если смерть принять быструю и легкую.

Такая жизнь. А лет семь назад, казалось, что хуже фронта нет ничего быть не может. Ан – нет. Взяли тебя под белы рученьки, начистили рожу в особотделе и трибуналом полевым, по-быстрому на зону отправили. А здесь… На фронте всяк перед смертью равен. А взводный или ротный, так равнее других, потому как их первых снайпера и пулеметчики выцеливают. Да и солдат не беззащитен, винтовка у него или ППШ и может он запросто в командира своего, во время атаки, шмальнуть. Кто там разбираться будет. И хоть трудно и голодно иной раз и страшно, но только все пред тем голодом и страхом равны! А на зоне – нет. На зоне одни жируют, а другие доходят. Одни картошечку в жиру плавающую жрут, а другие – баланду пустую из капустных листьев. А после норму дают. Обидно это так, что руки опускаются и фронт тот вспоминаешь, как счастье!

Спать, надо спать. Сон единственное прибежище зека, где он от действительности спрятаться может. Хотя и там корки хлебные сняться и морды сытые блатарей.

Спать, все-таки спать… Утро вечером мудренее…

Хотя ничего утром не изменится, все то же самое будет, изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год. И мотать тот срок еще шестнадцать лет с гаком, коли добрый Прокурор сверху пятерик не накинет. Такая жизнь, что смерти хуже…

Стонут зеки, ворочаются, кутаются в телогрейки и рванину одеял, кричат в полудреме. И нет их душе покоя ни во сне, ни наяву. И есть только один выход, только один путь к избавлению от каждодневных мучений – смерть…

предыдущая глава | следующая глава 

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *