Глава пятнадцатая

Глава пятнадцатая

  Ночь. Спят зэки беспробудным сном, который больше на смерть похож. Умаялись на лесозаготовках. Ворочаются во сне от холода, от вшей, что по ним ползают, но не просыпаются. Жмутся друг к дружке.

– Эй ты, фраер!

Толкает кто-то в ногу. Тянет.

– Чего тебе?

Стоит блатной, лыбится.

– Вставай, разговор есть.

– С тобой что ли?

– Сивый тебя кличет! Давай шустрее, доходяга!

Сивый?.. «Сивый» на зоне человек уважаемый и всесильный, от него иной раз поболе, чем от Начальника лагеря зависит. Начальство высоко сидит и зэков, как тех вшей по отдельности не различает, а Сивый в самой гуще, все у него на виду, про всех все знает. Он здесь решает кому жить, а кому умирать – махнет блатным, и они враз тебя на «пики» посадят. Или того хуже «опустят» и к параше приставят. Зачем ему простой «мужик» понадобился?

Распихать припавших к тебе зэков, спуститься, спрыгнуть с нар. Посланец стоит, ждет, гримаски строит. Весь как на шарнирах. «Шестерка» на побегушках.

– Шагай, шевели копытами.

Пошли по проходу, мимо раскаленной печки, от которой жаром пышет, остановиться бы хоть на минуту, чтобы согреться, но блатной сзади в спину пихает.

Занавеска. Посланец за нее нырнул, через мгновенье высунулся, пальцем поманил – заходи. Что там?.. Редко кому удавалось за ту черту запретную заходить. И не всем обратно живым выйти удавалось.

Кровать солдатская с настоящей подушкой, а не покрытой тряпкой соломой, стул, стол, на столе горячий чайник, кружка блюдцем прикрытая и сковородка с жареной картошкой. С настоящей, на настоящем масле картошкой, потому что отсюда в нос шибает!

Сивый лениво поднялся с кровати. Это только рядовые зэки суетятся ото всюду ударов ожидая. Воры не спешат, не дергаются, зная себе цену.

Моргнул «шестерке». Тот быстро занырнул за занавеску, задернув за собой щель.

– Звать как?

– Александр.

– Сашка значит… Ну садись Сашок. Есть хочешь?..

Странный вопрос, глупый – какой зэк есть не хочет, хоть корку недельной давности, хоть отбросы с офицерской столовой. зэк всегда есть хочет, даже когда сыт, когда только что из-за стола, потому как голод его годами копился. За десять лет не отъесться ему, так кажется.

– Вон, картошка.

– Нет, спасибо.

Глянул Сивый, усмехнулся.

– Жри – сказал! – толкнул сковородку по столу и ложку сверху бросил. Не откажешь такому.

Зачерпнуть картошки, сунуть в рот и вспомнить… Нормальную еду вспомнить, которую несколько лет не видел, не пробовал! Картошка!.. Хлеб не зэковский, настоящий! И хочется, ох как хочется, черпать и жрать не жуя, а проглатывая, чтобы больше успеть, чтобы желудок набить. Но что-то сдерживает – ухмылка, взгляд презрительный…

Откусить кусочек хлеба, пережевать, картошки зачерпнуть, да не с горкой, а пол-ложки. Не торопясь, сдерживая себя, но все-равно боясь, что вот теперь он скажет – «Хватит, довольно!» и погонит из-за стола и ты не успеешь…

Но нет, молчит Сивый смотрит…

– Ты где до зоны жил?

– В Москве.

– Студент поди?

– Да, учился.

– Враг Народа?

– Пятьдесят Восьмая – десять.

– Против Советской Власти агитировал?.. За «десять» – «червонец» получил?

– Пятнашку…

И что интересно, разговор простой, человеческий, без блатного жаргона.

– Ты жри, успевай. Можешь всю сковороду умять.

Взял кружку, обхватил двумя руками, прихлебывает мелкими глотками, глаза от удовольствия прикрывая.

– Ты чего тогда за Деда впрягся? Кто он тебе?

– Никто. Просто человек старый.

– Просто… В чужие разборки не встревай, тут каждый сам за себя. А ты – полез. Братва тебя за то приговорила.

Замерла ложка над сковородкой. Подрагивает рука…

Выходит… Как же так?.. Он же только сказал, он никого даже пальцем… А теперь…

– Помочь тебе хочу. Пацан ты правильный… был. Не робкого десятка. Студент. Я ведь тоже когда-то учился. Давно. Жаль будет, если тебя на перья поставят. По нраву ты мне… Жить хочешь?

Дернулась голова подбородков вниз, сама по себе. Кто жить не хочет, даже самый последний, даже «опущенный» зэк за жизнь пальцами цепляется, надеясь рано или поздно на волю выйти. «Умри ты сегодня, а я – завтра» – такая лагерная философия.

– Не западло в «мужиках» ходить?

– А что – в «шестерках» лучше?

Положить ложку, отодвинуть от себя сковородку.

– Спасибо за угощение.

Ухмыльнулся Сивый.

– Гордый? Это правильно, что гордый. «Человек это звучит гордо» – так кажется ваш пролетарский писатель говорил.

– Писал, в пьесе «На дне».

– Читал. Только дна настоящего он не видел, где каждый каждому глотку зубами рвет, сверху «вертухаи», а с боку «кум» и стеночка в дырках, которая всех ровняет… А я там был! Что теперь зона – курорт, а я под Ежовым с Ягодой срок тянул.

И без перехода.

– «Жиганом» – будешь. Так я решил!

– «Шестерить»?

– Кому «шестерить» – те без тебя сыщутся. При мне состоять будешь. Поговорить я люблю, а не с кем. Отъешься на харчах вольных, а то дошел совсем.

– А если я…

– Если откажешься – дурак будешь, сдохнешь на общих. Не жилец ты, у меня глаз наметан, до весны не дотянешь, в землицу мерзлую ляжешь.  Надо тебе это. А так, глядишь, домотаешь свой срок, домой к мамке поедешь. Подумай.

А что тут думать?.. Велик соблазн, потому как не «должность» – жизнь ему предлагают. Прав Сивый «доходит» он – ноги уже сил нет таскать, зубы во рту шатаются, скоро выпадать начнут. Видел он таких дистрофиков, которые как тени, а через неделю-другую их за ноги с нар волокут и в яму общую сбрасывают. И он – такой. И ему там лежать под безымянной дощечкой.

А здесь еда, тепло… Почему нет?

– Наверное… Наверное, я соглашусь.

Кивнул Сивый.

– Ну и правильно. «Жизнь она дается раз и ее прожить надо так, чтобы не было мучительно…» – переврал, перевернул «Сивый» известную цитату, – Хороший выбор сделал, правильный. Перетащишь свое барахло сюда. Сегодня.

И как гора с плеч, потому что жизнь…

И тут же как ледяной водой из ушата – потому что… жизнь.

– У Фифы заточку возьмешь и летуна подрежешь. Ночью.

– Что?!… Кого?!…

– Летуна, который с тобой за Деда впрягся. Вредный он, «мужиков» на «мясню» подбивал. Теперь – не жить ему. Если мы порядок на зоне держать не будем, беспредел наступит, а это кровь большая. Теперь ему простить, он завтра больший «кипишь» учинит. Нельзя прощать. На то я здесь поставлен, чтобы порядок был.

Вот, значит какой пропуск в жизнь новую. Вернее, просто – в жизнь.

– Возьмешь заточку, рядом с ним на нары ляжешь, на тебя он не подумает. А как он заснет – пырнешь… Хоть знаешь куда, чтобы наверняка? Пырнешь и слиняешь по-тихому.

– Я… Я не смогу.

– Все не могут. А потом – могут. Человека убить что муху раздавить – раз и нету. Душа в человеке еле держится – толкни, сама вылетит. Не ты – так другой. Не жилец «Летун». Лучше ты его, чем Фифа, через то ты жизнь получишь. А если Фифа, то и тебя за Летуном в яму. Ничего ты изменить не сможешь, только сам себя приговоришь. Дело тебе толкую – жив будешь, и приятель твой легкую смерть примет. Ты подумай.

И ведь верно говорит – коли приговорили летчика, не жить ему. Хоть – так, хоть – так.  Ну день, ну два, а потом его блатные все одно достанут, не заточкой, так молотком по затылку. Скольких таких уже из барака утром выволакивали. И никто не вступится, не полезет за него на «перья». «Умри сегодня ты…»

Всё – так… Но Летун и Дед… Встал ведь летчик и он рядом с ним. Оба они стояли. А теперь…

– Нет, не смогу я.

Поморщился Сивый, не привык он, чтобы ему отказывали.

– Сдохнуть хочешь? А если не ты, а Летун – тебя, коли я ему предложу.

– Не согласится он.

– А ты – знаешь? Жить все хотят… Иди, ты свой выбор сделал. Видеть тебя не хочу.

И все, и занавеска упала, как занавес…

Утром с нар сволокли закоченевшее, прямое как доска, тело летчика, которого, во сне, пырнул заточкой неизвестный. В самое сердце…

Администрация провела расследование, но, как водится, ничего выяснить не смогла, потому что никто ничего не видел и не слышал, и даже те, кто спали на нарах рядом с убитым. Труп летчика сволокли за колючку и сбросили в глубокую яму, где рядами лежали, припорошенные снегом мертвые зэки…

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *