Маска резидента – 2

* * *

С дедом мы поладили. Похоронив убитых – «не по божески так то зверью на растерзание оставлять», – мы ушли на его заимку. Трофейное оружие нес я, снаряжение и магазины – дед. «Доверять доверяй, но приглядывать не забывай», – так определил дед свое отношение к окружающему миру. Жил он, судя по внешнему облику заимки и царящему там порядку, основательно. Каждая вещь была под рукой, каждая знала свое место. Его таежная эпопея началась еще в пятидесятом. Отвоевав на малой дальневосточной и потом еще два полных года на большой войне, он, не боящийся ни бога, ни черта, по недоумству перенес фронтовые привычки в гражданскую жизнь. Он думал, страшнее массированного минометного обстрела страхов быть не может. Мирная эйфория быстро подвела его под казенный монастырь. Вначале на него раза два три капнуло начальство, а потом он в бога, в матушку и в министра внутренних дел вложил молоденького – сопли на пуговицах блестят – лейтенантика особиста. На многочисленные ордена и медали не посмотрели – кого тогда можно было удивить этим железом, – и молодому капитану впаяли срок. В зоне капитану не понравилось. В первые же недели своего лагерного летосчисления капитан повел с местными буграми долгий схоластический спор на тему высокой моды. Он утверждал, что добротная, генеральского сукна шинелька в чем то элегантнее рваной засаленной телогрейки. Урки настаивали на обратном. Местные оппоненты выставили в качестве дополнительного аргумента два сломанных капитанских ребра. Он – россыпь их передних зубов. Бугры приговорили неуемного капитана к досрочному избавлению от лагерных мук. Так на одном маленьком капитане сошлось два, один другого строже, приговора. Ему оставалось только бежать. На очередном молевом сплаве бревен он очень удачно упал в воду и «утонул» на глазах многочисленных заключенных и охраны, раздавленный тяжелыми сосновыми стволами. Отдышав под бревнами через специально заготовленную трубочку почти час, утопленник всплыл. Его, конечно, искали. Но искали вниз по течению, а он ушел вверх. Он учел ошибку своих предшественников, стремившихся к югу, туда, где теплее, где стучит колесами железная дорога и где всех и ловили. Капитан пошел на север. Там он случайно встретил живущего отшельником охотника промысловика. Тот не только не передал его в руки ближайшему милицейскому патрулю, что само по себе удивительно, но и принял как равного. Совместными усилиями под избушкой они вырыли схрон, куда беглец прятался, если к охотнику наведывались власти. Раза два захаживали разыскивающие беглецов зеков гэпэушники, но найти они ничего не могли, потому что их натасканные на человечину собаки отказывались подходить к избе, пропахшей медвежьим духом. На этот случай охотник держал ручного медведя. Так они жили, совместными усилиями добывая прокорм, шесть лет. Охотник оказался тоже не охотником, а беглым, но лет на десять раньше, заключенным, в прошлом жандармским унтером. Откуда он раздобыл документы, бывший жандарм не распространялся. Когда он умер, документы по наследству достались беглому капитану, который собрал пожитки и отъехал еще на тысячу верст дальше. Тогда то он и «подрос» чуть не на двадцать лет. Но сильно это в глаза не бросалось. Таежная жизнь не молодила, отпущенная по грудь борода и усы способны состарить и подростка. Пропустив все амнистии, новоиспеченный охотник к людям не вышел и так и жил своим уставом, наведываясь изредка в ближние поселки сдавать шкуры и прикупать патронов и соли. Его, кроме дней выборов, не беспокоили. Вплоть до сегодняшнего дня. Так единым узелком судьба связала работника государственной системы безопасности и беглого, живущего по чужому, доставшемуся ему от царского жандарма, паспорту, зека. Чего только на этом свете не случается. Диву даться можно! Два дня дед, не отходя, отпаивал, обмазывал меня травяными настоями. На третий я решил возвращаться. Я не мог поступить иначе. Там был Резидент, там была дискета. Мне не с чем было являться пред светлы очи начальства. Что бы я рассказал, особенно после гибели ревизоров? Резидент не Дурак, найдет способ навешать на меня всех возможных и невозможных собак, хоть на мертвого, хоть на живого. На мертвого предпочтительнее. Реабилитировать меня могла только дискета. Я мог либо ее добыть, либо погибнуть. Без середины. Другого выхода из этого леса для меня не было. Выбросив кровавые лохмотья, я экипировался в снятую с убитых боевиков одежду и обувь. Моральная сторона трупного мародерства меня волновала мало. Что мне заботиться о душе, когда надо сохранить в целости ноги. На хромых ногах и душа спотыкается. Мне бы живым выбраться, а грехи я как нибудь замолю после. Тем более это не самый тяжелый из всех, что я совершил за свою жизнь. Было бы кому замаливать, а там разберемся. Дед подозрительно наблюдал за моими сборами. – Чудак человек, днями еле ноги унес и опять башку в капкан суешь. А как захлопнется? Чего не живется спокойно? – Дела, дед. Дела, – односложно отвечал я. – Важнее жизни дел нет. Ну дедок, прямо афоризмами чешет! Наконец я решился подобраться к главному, давно терзавшему меня вопросу. – Дело, поди, горячее будет… – закинул я хитрую удочку. Но такого матерого окуня, каким был старик, моя дохлая наживка не заинтересовала. Возраст не тот, на что попало клевать. Такого и бреднем не ухватишь, а я удочками размахался. – Говорю, кулачками дело не обойдется. – Ну? – спросил дед. – Оружие даешь? – плюнул я на соблюдение дипломатического этикета. – Чего не дать, бери. Вона они за заимкой в овраге валяются, – подозрительно легко согласился дед. – А патроны? – А патроны не дам. Мало ли ты в кого ими пулять удумаешь. Чужая душа – потемки. – Ну, ты даешь, дед! Ты же сам видел – в кого. Сам двух убил! – возмутился я. – Те, кого я убил, меня первого стрельнуть хотели. А тех, что ты рассказываешь, я не видал. Ты сегодня их постреляешь, а завтра скажешь: «Погорячился». Вредный дедок, возразить бы ему в три этажа на такие слова, да нельзя, спаситель все таки. Обогнув заимку, я спустился в овраг, вытащил из морской травы карабин. Он хоть и без зарядов, но уважение внушает. А патроны – дело наживное. – Ну, все, дедок. Не поминай лихом, – начал прощаться я. – Погодь ка, – прервал меня старик и, ворча себе что то под нос, полез за печь. Неужто за патронами? Не выдержал все таки. Не взял на себя грех отправлять безоружного человека на автоматы. Давно бы так. А то изображает из себя пацифиста надомника. Слышал я его проповеди, знаю, как он противника от оружия отвращает. Не откажешь, если ближе чем на семьсот метров стоишь. Дед нагреб три полные горсти патронов. Я, благодарно заглядывая ему в лицо, подался вперед, но он, не обращая на меня внимания, рассовал патроны в карманы. – С тобой пойду. Сам гляну. А то вы молодые, горячие, сперва на курок жмете, а потом фамилию спрашиваете. – А патроны то? – Там дам, – отрезал старик. Вышли мы часа на три позже, чем я планировал. Дед спешки не терпел – собирался основательно, как будто жить в другое место переезжал. – Ты хоть автомат возьми, – попробовал убедить его я. – На что он мне? Я к своей винтовке глаз пристрелямши. Тоже верно, оружие привычку любит. Новое оно, может, потехничнее, поэффективнее будет, но с заковыркой, о которой можно узнать слишком поздно. «Пока пятьдесят обойм не отстрелял, ствол в дело не бери», – рекомендовали в учебке инструкторы по огневой подготовке. Спецы оружие к руке годами притирают. С женщиной столько не милуются, как с этими железяками. Еще бы, от них впрямую жизнь зависит. Каждая стрелковая единица имеет свои характеристики, особенности, свой, если хотите, отличающийся от прочих характер, свой норов. У этого пистолета спуск плавный, долгий, у этого – тугой и быстрый, здесь отдача влево забирает, здесь – вверх дергает. Не учел такую мелочь – и летит пуля в молоко вместо угрожающего тебе смертью противника. Так что не так уж и не прав дед, предпочитая свою древнюю, проверенную в деле «тозовку» новейшей системы автомату. Тот свой десяток пуль отмолотит за секунду – и хоть не рассветай, а куда они попадут – еще большущий вопрос. А мелкашка успеет один выстрел сделать, но куда надо. Я и сам бы с удовольствием этот ширпотреб не брал, если бы мог из чего другого выбирать. Дорога назад представилась на удивление легкой и короткой. Мы не плутали, не шарахались по бурелому, не продирались сквозь ветки, не проваливались в овраги и болота, а шли по хорошо натоптанным тропам прямо к искомой цели. Воскресная парковая прогулка в сравнении с моим недавним таежным походом. При приближении к морскому побережью я стал раздумывать о том, как нейтрализовать энтузиазм своего лесного спасителя. Он был профессиональным охотником, но не разведчиком. Он знал повадки самых свирепых таежных хищников, но даже не догадывался, на что способен человек. Любая его ошибка могла стоить головы нам обоим. Он сделал свое дело: сохранил мне жизнь, подлечил, самой короткой дорогой привел к объекту. Оставалось лишь выцыганить у него горсть другую патронов. Больше помочь мне он не мог, потому что не должен был знать моих дальнейших планов. Он и так за эти дни услышал более чем достаточно. Еще самая малость – и масса опасных сведений могла превысить критическую точку, после которой опекаемый Конторой больной обычно не выздоравливает. Я был признателен своему ангелу хранителю и не хотел отвечать на добро параграфом служебной инструкции. Самое сложное, что я не мог объяснить дедушке всю опасность его настырности. Это тоже было бы разглашением большой Тайны. Не всей, но вполне достаточной для печального исхода. – Послушай, дедуля, – пытался выбраться я из щекотливого положения. – Подмога скоро подоспеет. Наверняка подоспеет. Моя задача – удерживать силы противника в поле зрения до подхода основных сил. Если ты хочешь помочь в добром деле – отследи тылы. Я не умею смотреть одновременно вперед и назад. Перекрой подходящие дороги и тропы. Если по ним кто нибудь пройдет, сообщи мне. Это спасет меня и хорошее дело. – Господи, какую пионерскую ахинею мне приходится иногда нести! Словно в игре «Зарница» участвую. Как перекрыть одному человеку несколько троп сразу? Как сообщить? Возле меня телефона нет. Хорошо, если бы дедок внял моим увещеваниям, поторчал в засаде пару дней и, естественно, ничего не обнаружив, отбыл обратно в свою заимку. Ну есть же у него здравый смысл. Не прибегать же мне в самом деле к крайним мерам. Не знаю, слова, интонации или выражение моих глаз убедили старого охотника, но он согласно кивнул и, забросив мелкашку за спину, отправился к ближним кустам. – Эй, а патроны то? – недоуменно воскликнул я. Дедок вернулся и отсчитал мне пять зарядов. Вот зануда! – Старик, мне не хватит этого даже на три минуты боя! – возмутился я. – А зачем тебе стрелять? Тебе наблюдать надо, подмогу ждать, – справедливо возразил дедуля. – Так что пять штук даже лишку. – А если что случится? – А если что случится, стрельни, я услышу. Приду, остальные дам. Прибил бы деда на месте, кабы не должок в виде безвозмездно подаренной мне жизни. – Будь, дед! – Буду, сынок! НП я оборудовал прямо на берегу под поваленной вершиной к воде елью. Ее ствол и ветки создавали надежную тень, скрывающую меня от посторонних взглядов и в то же время не препятствующую наблюдению. Лицо и руки, чтобы они не отсвечивали в солнечных бликах и еще чтобы их не жрал гнус, я густо намазал землей. Хлестать себя по щекам, отмахиваясь от докучливых кровососов, я не мог. Любое движение на фоне неподвижности привлекает внимание. На несколько ближайших часов мне предстояло замереть, слившись с близким неживым окружением – вот ствол, вот камень валун, вот и измазанный землей и вдавившийся в землю я. Все одинаково неподвижные и молчаливые. Одним словом, неодушевленная природа. Ландшафт. Уже в первые часы наблюдения я заподозрил неладное: людей на судне и возле него явно поубавилось, но, главное, не было признаков, указывающих на наличие Резидента. Никто не бегал получать дополнительные указания, никто не носил начальству обеды. Мелкие командиры прибавили в суете и в голосе – верный признак, что более высокое начальство отбыло. И вообще жизнь текла как то вяло и неинтересно. Неужели Резидент вместе с боевиками рыщет по тайге в поисках сбежавшего пленника? Вряд ли, скорее всего он отбыл в город, готовить встречу неизбежной, как ночь, конторской проверке. Центр действия сейчас смещается туда. Здесь подбираются уже ничего не могущие изменить остатки. Значит, там ему и быть. Резидент не плетется в хвосте событий, он имеет привычку забегать вперед. Но если он там, зачем я здесь? Дождаться ночи и уходить в город – принял я единственно возможное решение. Бог знает, сколько суток мне придется топать ножками по тайге в обход бандитских кордонов. Тупо сидеть в засаде там, где уже никого не может быть. Мелюзга, вроде наблюдаемых мною бравых боевиков, не в счет. Эти могут быть интересны только районному отделу милиции. Не дело шарахать из пушки по воробьям, тратя заряды, предназначенные людоеду медведю. Но сразу уйти мне не удалось. К вечеру к самым сходням, разбрызгивая гальку, подкатила машина. Из нее выскочили несколько вооруженных и чрезвычайно возбужденных боевиков, поднялись на судно. Им навстречу вышла охрана. На палубе возник импровизированный митинг. Боевики кричали, прерывая друг друга, махали оружием, указывая в сторону берега. Похоже, они отыскали свежие могилки своих собратьев по штыку и кастету. Тогда их возмущение можно понять. Митинговых страстей я не опасался: чем больше шума, угроз, публично произнесенных клятв, тем меньше дела. Покричат, посуетятся – глядишь, на действие сил не останется. Подустанут, спать пойдут. Эмоции как свисток в паровозе: чем громче свист, тем меньше пара остается на то, чтобы колеса крутить. Однако на этот раз я ошибся. Разговорами дело не ограничилось. Командиры митингующих боевиков, неожиданно прекратив суету, ушли с палубы. Отсутствовали недолго, минут тридцать, но, как выяснилось, вполне достаточно для того, чтобы в корне изменить ситуацию. Им потребовалось примерно двадцать шагов по палубе, чтобы подняться в радиорубку, открыть дверь и включить передатчик. Остальное сделал Резидент. Он умел в секунды из ста неизвестных извлекать одно единственно верное решение. Такой ход мог придумать только человек Конторы, который хорошо знал условия игры, который был абсолютно уверен, что чудом избежавший смерти пленник не побежит сломя голову по тайге прочь от места своего заточения, а, наоборот, презрев опасность, пойдет навстречу своим преследователям, чтобы в мутной воде стихийной погони словить свою золотую рыбку счастья. Он был уверен, потому что этот пленник был не просто пленник, но Контролер. И он думал как Контролер и действовал как Контролер, и иначе быть не могло. Человек Конторы не может уйти, не подчистив хвостов! Мне бы понять это чуточку раньше, мне бы упредить события, но я благоденствовал в тиши своего прибрежного убежища. Я ожидал вечера, чтобы под прикрытием темноты тихо и неблагодарно покинуть своих недавних негостеприимных хозяев. Я опоздал. Командиры вытащили мегафон. Еще до того, как они открыли рот, я понял, что сейчас произойдет. – Эй, ты! Мы знаем, ты прячешься где то близко! Ты слышишь нас? Если ты не объявишься, мы каждые пять часов будем убивать по одному человеку. Ты понял? Пять часов – один человек! Их жизнь зависит от тебя! Боевики тащили по палубе плачущую женщину. – Ее мы убьем первой. Время пошло, – крикнул бандит с мегафоном и приставил ко лбу заложницы дуло пистолета. – Минута. – Две. – Три! А это уже придумал не Резидент. Этого он сделать не мог. Не оттого, что он такой нравственный и сердобольный человек, жалеющий бездомных кошек и не переносящий вида крови. Вовсе нет. И кошек он, равно как и существ покрупнее, может не моргнув глазом отправить на живодерню. И вид крови его не смутит, хоть даже налитой через край ванны. Он не мог такого совершить, потому что подчинялся определенной логике поведения. Он никогда не допускал крови, если это не диктовалось необходимостью, если ее можно было избежать. Он мог убить, когда надо было убить, но не мог, когда этого не требовалось. Он делал не более того, что необходимо. Не станет же слесарь, ссылаясь на усердие, накручивать на болт лишнюю гайку или дворник добровольно выметать соседний, не закрепленный за ним участок. К чему им лишняя работа? Дай бог со своей управиться. Резидент мог бы убить заложников, если бы это позволило ему вычислить меня. Он не задумываясь отправил бы на тот свет вдесятеро больше людей, если бы был уверен в результате. Но в данной ситуации?.. Он прекрасно понимает, что ради спасения чужих, все равно обреченных, жизней я не пожертвую единственной своей. Не оттого, что я ее ценю, а оттого, что в данный момент она превратилась в инструмент следствия и потому уже не принадлежит мне. Ее собственница – следственная служба Конторы. И только она может ею распоряжаться. – Пять! – Шесть! Ну встану я, крикну, как очень положительный герой широкоформатного романтического фильма: «Вот он я! Мразь! Отпусти женщину!» И дальше что? Меня сразу пристрелят. Женщину следом, как и прочих заложников. Как же их могут не убить, если их уже нет? Все они две недели назад сгинули в холодной морской пучине в результате трагической катастрофы, случившейся с рейсовым самолетом, и похоронены родственниками. Как же это может быть, чтобы покойники вернулись с того света, объявившись живыми, здоровыми перед округлившимися глазами своих близких? И что те у них спросят? И что они расскажут? Нет, не пережить им той катастрофы. Умрут они, так или иначе. Зачем мне доставлять убийцам дополнительную радость, приплюсовывая к списку жертв очередную свою фамилию. Поддаться эмоциям, сыграть им на руку, сделать то, чего они и добиваются? Нет, если я хочу сыграть против врага, я должен, не реагируя на угрозы, удалиться восвояси и исполнить запланированную работу. А они исполнят свою. И я бы ушел, я не сторонник красивой, но бесполезной и даже вредной для дела смерти. Я бы ушел, если бы не одно не зависящее от меня обстоятельство… Готовясь переждать самое трудное, я отвел глаза в сторону. – Восемь! – Девять! – Десять! «Одиннадцать!» бандит сказать не успел, он сказал: «О…» – и упал на палубу, схватившись руками за лицо. Из под его пальцев густо ползла кровь. Никто ничего не понял. Кроме меня. Я услышал слабый хлопок и увидел то, что увидел. Так мог стрелять только один известный мне человек, и этим человеком был мой знакомый дедок. Похоже, тылы мои уже никто не охранял. Бандиты попадали на палубу и открыли ураганную пальбу наугад. Они не столько пытались поразить невидимого ими противника, сколько унять свой испуг. Пули хлестали по берегу, выбивая каменную крошку из валунов. Плотно садят! Так можно и на неприятность нарваться! Окаменевшая в первое мгновение женщина пришла в себя и, пытаясь спастись, побежала к сходням. Спрятавшийся за кнехтом боевик повел стволом в ее сторону. Вряд ли кто при такой интенсивной стрельбе сможет выделить еще один выстрел. Мой выстрел. Я вскинул карабин и поймал чужое лицо в рамку прицела. Теперь я не смогу навредить ни себе, ни делу. Теперь я волен в своих эмоциях. Добрые поступки, если они не мешают основной работе, у нас не возбраняются. Это личное дело каждого. Я, конечно, стреляю похуже, чем дедок, и не смогу с такого расстояния взять зверя, не попортив шкуру, но этого и не требуется. Мне этого хищника в заготконтору не сдавать. Мне его только убить требуется. Выстрел. Бандит откинулся головой за кнехт. Но женщину это не спасло. По меньшей мере несколько пуль ударили ее в спину, опрокидывая через фальшборт в море. Вновь стрельба пошла по нарастающей. Сейчас они перегруппируются и пойдут в атаку или, того хуже, отгонят судно подальше, высадятся где нибудь на берегу и прочешут местность. А с другой стороны подкатит вызванная по рации подмога, которая охватит побережье подковой, вытеснит опасных стрелков к воде и там спокойно, словно мишени в тире, расстреляет из полусотни стволов. И на весь этот предполагаемый бой у меня в наличии всего четыре патрона! Похоже, надо рисковать. – Старик! – крикнул я, повернувшись лицом к берегу, чтобы рассеять звук, не дать возможность противнику просчитать по нему мое местоположение. – Ты меня слышишь, старик? Пули заколотили метрах в тридцати от меня. Черт, еще пара фраз, и они нащупают место моего убежища. Неторопливой беседы у нас явно не получится. Но если я не скажу то, что должен сказать, за мою жизнь все равно никто не даст гроша ломаного. Только старик, если услышит меня и поймет, может спасти ситуацию. Только он с его выдающимися способностями. Мне такое не под силу. – Старик! Антенну, антенну! Антенну!!! Мне важно было отсечь сухопутную подмогу. С оставшимися мы как нибудь совместными усилиями справимся. Фонтанчики пуль поползли влево, пытаясь нащупать мое тело. Старик молчал. Я еще раз прикинул расстояние, отделившее срез дула от антенны, технические возможности карабина и свои. Нет, как минимум три патрона на пристрелку, в остатке один. Не осилю. Это будет напрасная трата зарядов. Мне бы их хотя бы штук двадцать, тогда может быть. Ну, дед, ну, скряга! Предупреждал же я его! Единственное, что я мог предпринять, – это попытаться не допустить боевиков с палубы во внутренние помещения. Чтобы не выдать себя выстрелом, сместился дальше за ствол и в месте, где ветви были наиболее густы, отыскал узкую щель амбразуру. Теперь мне было сложно отсматривать все пространство палубы, но зато я отлично наблюдал ее участок, прилегающий к дверям. Будь я не ограничен в зарядах, довольно было бы вести психологическую, неприцельную пальбу по двери и ближним стенам, чтобы отбить охоту у кого бы то ни было приблизиться к простреливаемой зоне. Но весь мой боезапас состоял из четырех патронов – мне надлежало пугать редко, но метко. Удобно устроив карабин, я стал поджидать жертву. Скоро таковая, переползая по палубе от укрытия к укрытию, приблизилась к зоне досягаемости выстрела. Я тщательно выверил расстояние и в мгновение, когда он рванулся в дверь, нажал курок. Ветки съели пламя выстрела, так что я остался невидимым. Боевик всплеснул руками и осел на пороге, как я и рассчитывал, загородив проход своим телом и тем усложнив задачу следующего храбреца. Я не испытывал иллюзий: рано или поздно боевики перестанут лезть на рожон и найдут обходной путь в радиорубку. Следующий заряд я потратил на бандита, пытавшегося пробежать опасную полосу вдоль дальнего фальшборта. Его я в последний момент зацепил за бедро. Он упал и, опираясь на руки, быстро отполз назад. На этот раз ответного шквального огня не последовало. Похоже, у бандитов поистощились «пороховые погреба», а для того, чтобы пополнить боезапас, им надо было как минимум прорваться в каюты. Не экономил патроны только стрелок, распушавший очередь за очередью из иллюминатора кормовой каюты. Похоже, рядом с ним стоял ящик со снаряженными магазинами. Будем надеяться, что он не умеет обращаться с передатчиком, а если умеет, не догадается бросить автомат ради телеграфного ключа. Но, конечно, лучше было бы подстраховаться. Я прикинул, как можно выцепить его из иллюминаторной амбразуры. Нет, двумя пулями здесь не обойтись. Да и десятью едва ли. – Эй, паря, ты живой? – услышал я сверху, от корней упавшего дерева, знакомый голос. – Я патроны принес. Нет, таки сказану я старику пару ласковых, несмотря на его седины, когда все это закончится. То жмет патроны, как Гобсек золотой дублон, то, когда не спрашивают, предлагает. Пора было выбираться из убежища, которое в любое следующее мгновение могло превратиться в смертельно опасную ловушку. Прояви дедок хоть малую неловкость – и заметившие его боевики разнесут в щепу прикрывающие меня ствол и ветки. – Старик, автоматчика видишь? – негромко спросил я. – Ну? – Я сейчас к тебе буду перебираться, а ты его пугни. Автоматчик, да у которого еще обойм немерено, был мне наиболее опасен. Остальным меня еще выцеливать надо, а этому достаточно стволом в сторону повести. С богом! Одну за другой я выпустил последние пули в прятавшихся на палубе бандитов, заставив их на мгновение притихнуть, и, быстро выскочив из убежища, пробежал четыре шага вперед. Пятый шаг я сделал нелогичным. Я не продолжил траекторию бега, а отпрыгнул назад. Несколько пуль ткнулись в землю впереди меня. Еще шаг назад и рывок вверх по склону. Самое приятное, что автомат молчал. Или стрелок меняет рожок, или дед отогнал его от иллюминатора. Снова прыжок в сторону, упасть, откатиться, вскочить на ноги – осталось совсем немного… Дедок спокойно лежал за стволом сосны, выцеливая кого то на палубе судна. – Там еще один рядом был в каюте, – сказал старик, не отрывая глаз от мушки винтовки. Значит, был? Похоже, что автоматчика дед испугал до смерти. Как он умудрился отыскать его в темноте иллюминатора? Но стрелки меня уже не волновали. – Антенна? Как антенна? – с ходу спросил я. – Там много железок. Какая антенна то? – спросил дед. – Мачту видишь? Теперь левее, еще, еще. Понял? – Ага, – сказал старик и прилег щекой к ложе винтовки. – Теперь вижу. Он выстрелил пять раз, пока перебитая антенна не упала на палубу. – Теперь ладно? Дело было сделано. Еще с полчаса мы, переползая с места на место, постреляли по судну. И даже зацепили одного боевика. Вот и весь итог. Бой принимал затяжной, позиционно оборонительный характер, впору было копать блиндажи, окопы полного профиля и протягивать по фронту колючую проволоку. Лимит нашего превосходства, заключавшийся во внезапности нападения, был исчерпан. Каждый боевик нашел себе надежное убежище, за которым сможет пересидеть и не такой град пуль. Вечером, под прикрытием темноты, они перегруппируются, тем или иным способом переправятся на берег и с помощью подошедшей подмоги с двух сторон, взяв в клещи, раздавят нас, как собака докучливую блоху зубами. Если мы хотим спасти свою жизнь, то делать это нужно незамедлительно. Каждая упущенная минута лишает нас нескольких десятков метров, отделяющих от опасного побережья. Каждая минута закрывает еще одну свободную тропу. – Не пора ли нам, старик, прощаться? – внес я, как мне казалось, наиболее разумное в данной ситуации предложение. – Пока не поздно. Ответ старика меня насторожил. – А как же остальные? Но еще более меня насторожило плавное движение ствола «тозовки» от судна в мою сторону. – Мы можем для них что нибудь сделать? – ответил я вопросом на вопрос. Реально мы могли сделать очень немного. Отсидеть в кустах еще час или десять, подстрелить еще одного или двух бандитов, дождаться атаки и схлопотать по десятку пуль в жизненно важные органы. Все. Хотя нет. Еще мы могли начать фронтальное, в полную ширину моих и дедовских плеч; наступление на превосходящего числом и закрепившегося на своих позициях противника при массированной поддержке аж двух стволов стрелкового вооружения. Такого враг, конечно, не выдержит, со смеху полопается. – Дед, можно вдвоем в наступательном бою одолеть два десятка вооруженных головорезов и остаться живым хотя бы в течение одной минуты? Что об этом говорит наука тактика? Или ты японцев один к десяти ложил? Старик молчал. – А что делать, когда наступит ночь и мы не сможем контролировать их перемещение? Старик молчал. – Пошли, дед. Заложникам мы не поможем, только бандитов озлобим. Так они людей просто пристрелят, а по злобе измываться будут. Пошли? А? Я сделал движение в сторону. Старик проследил меня дулом «тозовки». Ну не стрелять же упрямца! Я сел. – Чего ты добиваешься? Нашей смерти? Ну, пошли, постоим минутку на берегу, доставим ребяткам удовольствие. Старик опустил винтовку. Конечно, старик был прав. Негоже оставлять на убой живых людей. Что они, назначенный на колбасу мясо молочный скот? Да и ситуация не была столь безнадежной, как я желал, чтобы она выглядела. Способы освободить заложников существовали, но уж очень дохлые, как оттаявший по весне комар. А уж возможность выжить в них и вовсе приближалась к минус единице. Я бы рискнул, поставил свою жизнь на кон, тем более что цена ей – две строки в рапорте, но в голове моей была заключена не принадлежащая мне информация. Я вообще не был человеком, я был сейфом на двух ножках. Сейф может принять самостоятельные решения? Нет! Он должен ждать, когда его откроют. Согласно пунктам устава, поправкам к пунктам и дополнениям к поправкам, а также должностным инструкциям и, наконец, здравому смыслу, мне следовало избежать опасного, не влезающего в рамки задания приключения. Мешающее тому обстоятельство – устранить любым известным способом. Сейчас этим обстоятельством был старик охотник, несколько дней тому назад спасший мне жизнь. При всей эмоциональной отвратности этот предписанный мне правилами Конторы поступок был очень логичен и в чем то даже милосерден. Я лично могу устранить трех четырех бандитов, Контора, если я до нее доберусь, вычистит всех. Достаточно будет слегка соврать, завысить уровень их проникновения в Тайну, чтобы неотвратимая кара настигла беглецов хоть на острове Пасхи. Здесь осечки не будет – голову на отсечение дам. С другой стороны, скольких людей я еще спасу, если моя информация достигнет цели. Судя по всему, нынешние мои противники в бирюльки не играют: ревизоров прикончили, заложников не пожалели. А я узнал лишь малую часть их деятельности! Какое количество «мокроты» тянется за ними еще, можно только догадываться. А сколько планируется в будущем… Ладно, допустим, влезу я в драку, прихвачу вместе с собой на тот свет полдюжины бандитской мелкоты. А главарей упущу! Подрежу у гидры несколько коготков, через неделю новые отрастут. Любители пострелять всегда найдутся. И потянется кровавый след дальше. Так что логичнее сделать? Покрыть своей смертью преступную организацию или, пусть ценой жизни не понимающего, что творит, старика, прервать кровавое действо? Пойти на одно вынужденное убийство, чтобы не допустить сотни? Что в этом аморального, противоречащего нормам человеческого общежития? Вы спросите будущие жертвы, что они об этом думают и согласны ли положить свои сто голов против одной, пожившего на этом свете старика. Не однозначно? То то. А сам старик согласится на такой обмен, или сердце екнет? Другое дело, что я не могу рассказать деду всю подоплеку дела, объяснить, что, отпустив бандитов восвояси, мы вернее достигнем отмщения, чем если будем отстреливать их по одному. Погибнуть мне сегодня – то же самое что объявить им полную амнистию. Вот и выбирай между должностными предписаниями, долгом, логикой и эмоциями. Поступить благородно сегодня, рискуя обрести завтра бесчестье, или поступиться сиюминутными принципами ради скорого триумфа справедливости? Лично я предпочитаю последнее. Но дед? Но его пятимиллиметровая «тозовка»! Никак они не хотят соглашаться! Так что делать? Я сомневался еще несколько секунд, пока не принял решение. Поиздевался дедок надо мной вволю, теперь моя очередь. Он хочет скандала? Он его получит! Сам напросился. Я сбросил предохранитель, развернул карабин на старика. Он встречно вскинул «тозовку». Теперь мы напоминали дуэлянтов гусар, сильно повздоривших во время пирушки и мгновенно протрезвевших, когда дело дошло до пистолетов. Ни тот, ни другой не решался стрелять. Ни тот, ни другой не опускал оружия. Мы уравняли свои возможности. А ты, дедок, думал, один можешь пугать людей? – Теперь слушай! – сказал я. – Только палец с курка сними, а то со злости ненароком бабахнешь. – А ты за мой палец не болей. Ты за себя болей, – отвечал старик. – Тогда так. Не хочу тебя расстраивать, но ты влип, крепко влип! Спас ты, дед, не бедного странника, а вполне конкретного работника службы безопасности, и все, что ты мне рассказал, ты рассказал должностному лицу при исполнении служебных обязанностей. Я тебе, конечно, благодарен, но покрывать не стану. Откровенничал ты зря. Десятой доли содеянных тобой преступных эпизодов хватит на то, чтобы запереть тебя в лагере до конца дней. Побег, подмена документов, последнее двойное убийство. Ах да, еще плюсуем два трупа на корабле. Или три? Это, если въедливый прокурор попадется, вышак. Грустно, дедок. Грустно? Я увидел, что у старика затрясся на курке палец. Не переборщить бы. Возьмет да пальнет с расстройства. Нелегко такое разочарование перенести – спас, обогрел, рассказал все как человеку, а он возьми и поставь под карающий меч. Свинство! Это если цензурно выражаться. А лучше не выражаться, а давануть на собачку – и поминай обидчика как звали. – Эй, дед, ты не волнуйся, я еще не все сказал. И пальчиком не грози. Он у тебя, между прочим, на курке лежит. Дед поморщился, но ничего не ответил. И палец не убрал. Все таки приятно иметь дело с профессионалом. Другой бы давно пальнул с перепугу, а этот не спешит, уверен в своих силах, уверен, что успеет упредить мои действия. Наивный, не знает он всех наших уловок. – Короче, сидишь ты, дед, в дерьме по самые уши. Не позавидуешь. И выхода у тебя всего два: на гашетку жать и пулю мою встречную в лоб получать или в точности выполнить то, что я тебе сейчас скажу. – Разозлился дед, заиграл желваками. Не любил он такой тон, еще с тех давних времен, когда выбивали у него показания в следственных кабинетах. Пахнуло ему в ноздри знакомым духом. Но и выхода у него не было – или слушай, или обменивайся встречными пулями. На то и расчет. Злобность дедова мне в деле не помешает, а вот неверие в Мои угрозы – может. – Кораблик ты возьмешь один. Не без моей помощи, но один! По крайней мере все должны считать именно так. И заложников, если они живы, освободишь один, и бандитов покараешь, если они доброго языка не поймут, тоже в одиночку. Это мое единственное и главное условие. И не дай бог, хоть одной живой душе расскажешь обо мне и моих действиях. Считай тогда себя коренным жителем тундры. Лишнее слово – лишний год рудников. Я не шучу. Если будут спрашивать о втором стрелявшем стволе, изображай ничего не понимающего лесного идиота: да, кто то бегал, кто то стрелял, но кто, ты не знаешь, и куда он делся, не ведаешь. На том и стой. Твоя свобода за твоими зубами хоронится: раскроешь лишку, выпорхнет – не поймаешь. Подтверждение требуется? Документы, ордера, постановления? Дед помотал головой. Для узнавания ему было довольно моего чекистско следственного тона. – Вот и ладно, будем считать, ты подписал расписку о неразглашении. А теперь к делу. Я демонстративно убрал карабин. Мгновение посомневавшись, старик сделал то же. – Сука ты, – сказал он. А это сколько угодно. Это в мою характеристику не впишут. На том и порешили. Суть дела в отличие от преамбулы я изложил быстро. – Главное, не допускай их в рубку и к якорям, – в заключение повторил я, – если они уведут судно, наша карта бита. Сам я, спустившись к небольшой, впадавшей в море речке, начал собирать бутылки. Нет, я не хотел богатеть за счет сдачи дармовой посуды, я хотел разжиться дополнительным оружием. Как я и рассчитывал, бандиты трезвенниками не были – бутылок я нашел в изобилии. Не стало дело и за бензином. Прокравшись за кустами к бочкам с горючим, предназначенным для заправки автомобилей, я пробил одну из них сбоку ножом и заполнил пять бутылок. Горлышки я заткнул обструганными по размерам сучками. К ним привязал обрывки случайной тряпки. Фугасные гранаты системы «молотовский коктейль» были готовы. До Ф 1 они, конечно, не дотягивали, но в деле сгодиться могли. Следующий этап операции, стопятидесятиметровый заплыв, обещал мне крепкий насморк или пулю в голову. Вообще то я предпочитал насморк, но меня могли и не спросить. Ближе к темноте я не без удовольствия срубал конфискованный у старика шмат копченого сала, чтобы обеспечить организм тепловыми калориями. И без удовольствия шагнул в воду. Одежду я, конечно, не снимал. Это только в кино герои красавчики прыгают в холодную воду голяком. Понятно, им не выжить надо, а свои мужские достоинства восторженным зрительницам продемонстрировать. Более того, кроме своей одежды, я поддел снятую со старика меховую безрукавку. Лишние пять минут жизни мне не в тягость, а без красоты я обойдусь. Чем больше на мне будет надето, чем плотнее будет одежда, тем позже до моего тела доберется холодная вода. Чтобы не булькнуть камнем ко дну, я затолкал под куртку на живот пук сухого камыша, а чтобы не всплыть на поверхность, как надутый воздушный шарик, набил карманы мелкими камнями. Таким образом, я стал похож на маленькую подводную лодку. Хочешь всплыть – сбрось часть камней из карманов. Потянула вниз намокшая одежда – опять таки избавься от части балласта. Надумал погрузиться глубже – вытяни пару палочек камыша. Прямо подводный атомоход. Жаль, с очень ограниченным районом плавания и еще более ограниченным запасом воздуха. Ну, ничего, тут мы применим старинный, придуманный еще первобытными разведчиками способ подводного дыхания через толстую соломинку. Главное – подобрать оптимальную глубину. Слишком близко к поверхности – можно ненароком бултыхнуть коленом, слишком глубоко – легким не хватит силы преодолеть давление окружающей воды. Тактику плавания я отработал за камышами на реке. Недурно, надо бы добавить лишних камней, так как морская вода более «тяжелая» и сильнее выталкивает человека. Как только солнце село за горизонт, я отправился в недалекое, но очень неприятное путешествие. – По местам стоять, со швартовых сниматься! – скомандовал я сам себе. – Принять балласт в правые цистерны! Срочное погружение! Нырнул. Поверхность вечернего моря почернела, и увидеть меня было практически невозможно. Плыл я очень медленно не от того, что не спешил, а от того, что хотел максимально долго сохранить тепло. Чем быстрее человек плывет, тем сильнее его тело омывается холодными водами. Я кое как согрел протиснувшуюся к телу влагу и не желал ее менять на новую, более холодную. Все море я все равно не обогрею. Я один, а его вон сколько! Мне бы под одеждой и между слоями температуру удержать. Вот и судно. Тень от него я заметил сразу, так как плыл на спине, животом вверх. Так было намного удобнее удерживать дыхательную соломинку и контролировать глубину погружения. Обогнув корму, я приблизился к иллюминатору жилых кают и под самым бортом поднял из воды руку. Теперь все зависело от добросовестности старика. Если он запоздает, я скоро замерзну до состояния бесчувственной сосульки и тихо опущусь ко дну морскому на радость местной трупопитающейся живности и самого дедка, счастливого, избежавшего лагерных лесозаготовок. Но дед оказался на высоте. Ровно через секунду после моего знака пуля, пущенная из карабина, вышибла стекло иллюминатора. Я сбросил из карманов каменный балласт, вытащил из за пазухи снаряженную бутылку, сорвал с пропитанного бензином запала полиэтилен и чиркнул вытащенной из герметичной упаковки (плотно закрытой и обмазанной сосновой смолой стеклянной пол литровой банки) зажигалку. Вспыхнувшую бутылку я со всей силы бросил в разбитый иллюминатор каюты. Раздался звон, ахнула яркая вспышка пламени. Теперь счет пошел на секунды. Держа в вытянутой вверх руке, чтобы, не дай бог, не замочить, зажигалку, я подплыл к следующей каюте. Новый выстрел, звон стекла, вспышка запала, новый бросок, взрыв бензина. Я играл в очень опасную, непозволительно опасную игру. Любая случайность могла погубить меня в любое следующее мгновение: прицельный выстрел боевика с палубы, упавший сверху осколок иллюминаторного стекла и – наверное, самое страшное – взрыв не попавшей в дыру иллюминатора боевой бутылки. В последнем случае я бы просто сгорел, облитый пылающим бензином. Нырнуть в толщу воды сразу я не смог бы из за набитого за пазуху камыша. Третья бутылка. Топот, крики на палубе. Сейчас я увижу высунувшийся из за фальшборта ствол. И это будет последнее, что я увижу. – Он здесь! Здесь! Выстрел. Звон разлетевшегося стекла и почти тут же еще один, гораздо более тихий, вскрики, падение мертвого тела на палубу. Дед что, с двух рук палит? Карабином – в иллюминатор, «тозовкой» – в боевика? Ведь выстрелы разделяло не более четырех секунд! Как за такое время можно успеть переменить оружие, прицелиться и, судя по проклятиям, доносящимся сверху, попасть в цель? Гений! Ему бы инструктором в учебку, а не по лесам, зарывая талант в землю, шастать. Четвертый иллюминатор. Четвертая бутылка. Все! Пора уходить. Пятую бутылку я использовать не успею. Для пущей убедительности, чтобы побольше страху нагнать, я решил забросить последнюю бутылку на палубу. Не пропадать же посуде впустую. Сильно загребая ногами, я максимально высоко высунулся из воды и, запалив тряпку, швырнул «гранату» вверх. Эффект получился потрясающий – бутылка рванула в воздухе, над палубой, над залегшими на ней боевиками, разбрызгивая во все стороны осколки стекла и горящий бензин. Как же это вышло? Это же просто бутылка и просто горящая тряпка. Нет в ней взрывателя! Как же бензин мог взорваться в целой, не разбившейся бутылке? Что за мистика? Лишь спустя секунду я осознал, что за мгновение до взрыва я услышал выстрел. Они почти слились – хлопок и вспышка пламени. Старик? Старик! Неужели он умудрился подловить летящую в воздухе бутылку? Неужели смог попасть в нее пулей? Не дробью, как при стрельбе по летающим тарелочкам, – пулей! Это уже что то из репертуара цирка. В жизни, в реальном бою такого не бывает! Эту мысль я додумывал уже под водой. Расстегнув одежду, я выпустил камышовый наполнитель, глубоко нырнул и что есть силы погреб к берегу. Вынырнул, услышал выстрел с берега – не дает дедок высунуться боевикам, снова занырнул, снова всплыл, снова нырнул. Река, камыши. Судно разгоралось, как добротный пионерский костер, освещая все вокруг ярким светом. Из иллюминаторов выплескивались языки пламени. Такой фейерверк им не остановить. Нет у них больше судна. То есть пока есть, но минут через сорок не будет. Куда же вы денетесь, бравые ребята? К нам на берег запроситесь? А мы еще и не пустим. Мы злопамятные! Пробираясь сквозь кусты, я добежал до старика. – Все нормально? – крикнул я. Старик молча кивнул. По палубе в огне пожара носились испуганные фигуры. – Справа возле пожарного щита, – скомандовал я. – Вижу, – ответил дед. Выстрел! Минус один. – У носа. Плывет к берегу, – сказал я. Выстрел! Минус два. Двое боевиков, презрев опасность, бросились к сходням. Нахрапом решили проскочить. Минус три и четыре. – У мостика. – А зачем его? Он в стороне! Как мне было объяснить старику, что теперь меня интересовали командиры. Командиры, которые видели меня возле Резидента, которые знали пусть не много, но гораздо больше других бандитов. Именно они могли поведать будущему следствию о некоторых странностях в моем поведении, именно они могли быть косвенной причиной утечки информации. – Зачем? – Не задавайте вопросов! – отрезал я. Выстрел. Следующего командира я выцелил сам. Минус шесть. Семь… Восемь. Последний опасный мне командир. Ничего. Они заслужили эту участь. Они командовали бойцами, творившими зло. Они ответственны дважды. Как исполнители и как Вдохновители, отдававшие приказ. Виновны дважды, а умирают только один раз. Они еще легко отделались. Не по заслугам! Девять. Затих пытавшийся отстреливаться боевик, спрятавшийся возле грузовых стрел. Кажется, пора прекращать вакханалию смертей. – Эй, на палубе! – крикнул я. – Оружие бросить на сходни! Всем собраться на носу. Стреляю без предупреждения! Пожар, раздуваемый ветром, набирал градусы. Судно Не сулило ничего, кроме смерти. Еще один боевик попытался спастись вплавь. Минус десять. – Собраться на баке! На сходни полетели карабины и пистолеты. Бандиты потянулись к носу судна. – Открыть заложников! – приказал я. Трюм отдраили. На палубу, суетясь и толкая друг друга, полезли заложники. – Заложникам – к сходням! Мужчинам подобрать оружие. Один из бандитов метнулся к пленникам, схватил, потащил женщину, закричал: «Я убью ее! Выпустите нас на берег!» Ну не терпелось ему открыть счет второму десятку. Старик ткнул в него пальцем. Я согласно кивнул. Минус одиннадцать. И опять без порчи шкуры. Заложники, истерично рыдая, что то выкрикивая, сбежали по сходням, собрались, сгрудились в кучу на берегу. У трех оставшихся среди них мужчин в руках поблескивало оружие. Деморализованные, испуганные, потерявшие весь свой свирепый вид боевики, прикрываясь от близкого пламени, теснились к сходням. – Спускаться по одному, – крикнул я. – При попытке к бегству – стреляю. И для пущей убедительности сделал выстрел над самыми головами. Боевики инстинктивно пригнулись. Спасенным заложникам мужчинам я приказал встать с двух сторон поодаль от сходней. Двое – один с повадками отставного офицера, другой – охотника – с оружием обращаться умели. Им нести охрану. Третьему и женщинам обыскивать и вязать преступников. – Ну что, дедок? Я тебе больше не нужен? Сам справишься? – спросил я не без озорства в голосе. – Вон ты какой, в одиночку целый корабль захватил! Старик, не отрываясь от прицела «тозовки», поморщился, сплюнул досадливо в сторону. – Ладно, не держи зла! Но помни, в тундре погода холодная, а печка в бараке одна на всех. Это я кроме шуток! Я свои слова держу и щадить, если что, не буду. – Это я видел, – проворчал дед. – Тогда все? – Все. – Будь. А где пленных разместишь? – уже уходя, на всякий случай спросил я. – Не твоя забота, – огрызнулся дед, но вдруг размягчел: – Лес большой, стволов на всех хватит. Я представил, как будут высиживать, обвив ногами березки, бандиты, и расхохотался. После таких сидений им скамья подсудимых будуаром представится, а прокурор в сравнении с дедом – отцом родным. – Я пошел. – Ступай. Только в лесу не заблудись, – буркнул дед. Ну что поделаешь, вредный старикашка, не может, чтобы за ним последнее слово не осталось. – А за подарок все же спасибо, – поблагодарил я. – За какой? – За тот, который жизнь! – ответил я, забросил на плечо карабин и пошел от берега. Мой путь был в город. Мне еще надо было повидаться с Резидентом. Люб он мне стал. Вот не скажу чем, а люб. Жаль, без взаимности! Ну да ничего, я ухажер терпеливый. Время торопило меня. Я должен был успеть добраться до города раньше, чем бандиты обнаружат остов сгоревшего судна и пропажу всей его команды. От одной двух случайно вернувшихся на базу групп боевиков старик с помощью поставленных под ружье новых рекрутов отобьется, а вот от целенаправленной карательной экспедиции, призванной замести следы преступления, вряд ли. Но еще мне следовало спешить, чтобы застать Резидента врасплох, до того, как он узнает о случившемся и, поняв, что его противник жив, примет упреждающие меры. Сейчас, когда я утратил главный козырь, когда моя внешность перестала быть терра инкогнита, единственной возможностью прорваться к объекту была внезапность. Внезапность диктовала всю тактику операции. Позволить себе недельную прогулку по тайге я не мог. Скорость стоила риска. Зная из рассказов старика примерное местоположение ближайших поселков, я направился к второстепенной грунтовке, связывавшей лесхоз с другой, более оживленной магистралью. Выбрав на дороге разбитый, в глубоких ямах участок, я засел в ближних кустах. Две машины пришлось пропустить. Третья – бортовой, приспособленный для перевозки горюч – ки «урал» – подходила мне как нельзя лучше. Я дождался, когда он притормозит перед препятствием, и легко заскочил в кузов. Опасаясь возможной проверки, я забился между огромным, в треть борта, баком и пустыми двухсотлитровыми бочками, закрывшись сверху вонючей, пропитанной соляркой ветошью. Едва ли бандиты станут марать руки о такой невозможно противный мазут. Через три часа я был на трассе. Еще через два – на окраине города. Вспомнив курсантскую молодость, я в первую очередь направился в сберкассу за «своими» снятыми посетителями со счетов и неосторожно положенными в наружные карманы деньгами. Во вторую – в магазин, где обзавелся подходящей мне для дела одеждой. В третью – в баню, где смыл с себя солярный запах. Четвертый пункт обязательной программы – обзаведение надежными документами – я пока отложил. Я очень спешил. Каждая секунда стучала гвоздем, вбиваемым в гроб, против меня. Если планируемая операция сорвется, документы мне будут все одно ни к чему. Между походами в сберкассу, магазин и баню я успел сделать три анонимных звонка в милицию, безопасность и исполком по поводу счастливо спасшихся во время авиакатастрофы пассажиров. Я очень надеялся, что поднятый по этому поводу шум и организованная спасоперация отобьют охоту у бандитов строить планы мести. К Резиденту, опять таки из соображений экономии времени, я решил подбираться без обычной в таких ситуациях подготовки. Нахрапом. В лоб. Это был тот случай, когда хождение вокруг да около не в пользу. Или пан, или, уже окончательно и бесповоротно, пропал! Я знал, где он живет, знал, что рано или поздно он там объявится – значит, там и ладить засаду. Лучше всего было обосноваться у соседей напротив по лестничной площадке. Они были натуральные, без второго дна. Это я установил во время еще тех, положивших начало всем последующим приключениям, наблюдений. Два старичка пенсионера, изредка посещаемые детьми. Жалко было их тревожить своим бесцеремонным визитом. Но дело превыше эмоций. На операцию я шел снова через общественный туалет, где уже в который раз за последний месяц изменил внешность. Жизнь, как у популярного артиста, который из гримуборной не выходит. Действительно, в буквальном смысле «грим в уборной». На этот раз я работал с особой тщательностью, так как был уверен, что наружная слежка за подъездом ведется. Не полный же ротозей мой противник! Пока он собственными глазами моего тела не увидит, страховка будет действовать. Я бы на его месте не только посмотрел, но еще и пощупал, и пальцем поковырял, чтобы на «куклу» не нарваться. Так что сидит где нибудь в укромном месте шпик соглядатай. Непременно сидит! Дай бог, чтобы один. А когда до Резидента докатится эхо происшедших событий, их дюжина будет. И еще полета на ближних перекрестках. Сейчас Резидент себя бережет, а тогда меня ловить будет. А это далеко не равные по значимости цели. В последнем случае он не поскупится, так что надо успевать. Из гримтуалета выходил не я, выходил неблагодарный сын собственных, живущих по соседству с Резидентом родителей, лет тридцати молодой человек в типичной для него одежде, с типичной для него походкой и манерой держаться. Хорошо нам память в учебке натренировали. Больше месяца назад и всего два раза я его видел, казалось, за ненадобностью забыл напрочь, ан нет, приспичило – все до последней мелочи вспомнил. Даже неродную, отличающуюся цветом и формой пуговицу на куртке! Даже перстень на безымянном пальце. Конечно, полного портретного совпадения при столь ограниченных технических возможностях я добиться не мог. Но общего сходства – вполне. В сутолоке по характерному внешнему облику, по индивидуальному почерку движений и жестов. Ступил именно так, а не иначе, повернул голову, кашлянув, прикрыл рот по особенному рукой, и мы понимаем, что это наш знакомый. Используя эти внешние атрибуты, характеризующие личность, я и стану перестраивать свой облик под требуемый образец. А для страховки (ведь не все же мелочи поведения другого человека я могу вспомнить) к подъезду я подойду не один. Подгадаю еще одного двух визитеров и, глядишь, в толпе проскочу. Внимание, рассеянное на два три объекта, настолько же теряет свою остроту. По крайней мере двух шпиков я выделил из толпы, продвигаясь к объекту. Они мазнули по мне взглядом, «узнали» (значит, не разучился я еще рисовать) и стали шарить глазами дальше. Конечно, если бы они наблюдали пристально, то заметили бы ошибку, но сзади напирала требующая особого внимания группа незнакомцев. Под ее прикрытием я и проскочил. Позвонив в «родительскую» дверь, я отступил назад и, чтобы прикрыть лицо (мать – не шпики, она сына тридцать лет изучала), стал озабоченно тереть лоб. Мне поверили – дверь отворилась, и я мгновенно протиснулся внутрь. Женщина, конечно, никакого сопротивления не оказала, только ойкнула и тихо опустилась на стул, когда я продемонстрировал специально приобретенный для этой цели топорик. Женщина была достаточно интеллигентна, чтобы вспомнить красочные криминальные описания Достоевского. Ну, не отключать же ее в самом деле ударом кулака в грудь. Неловко как то. Десять раз извинившись, я привязал хозяйку к стулу и вместе с ним перенес в дальнюю глухую комнату, предварительно заклеив рот широкой полосой лейкопластыря. Те же манипуляции я провел с ее до последнего мгновения мирно спавшим мужем. – Сидите тихо, – очень вежливо попросил я, – не нервничайте. Ни ваших жизней, ни ваших вещей я не возьму. Я просто поищу кое какие ценности, спрятанные здесь первыми жильцами. Уж так получилось. Как найду, тихо исчезну. Договорились? Хозяева согласно закивали головами. Я бы тоже на их месте согласился. Для пущей верности я зашторил окна, включил громче приемник и перешел в коридор. Это был мой новый НП. Два часа я неотрывно наблюдал в «глазок» лестничную площадку. Резидентская дверь внешне ничем не отличалась от прочих, но сутью приближалась, могу поспорить, к дверце среднего банковского сейфа. Ни отмычкой, ни домкратом такую не возьмешь. А если и откроешь, специальный электронный сторож зафиксирует проникновение помещение чужого. Нет, в лоб на такое препятствие лезть не резон. Дождемся провожатого. И я ждал. Такая наша работа. 99 процентов времени забирает ожидание. 17 раз по площадке проходили люди. Дважды задерживались, но, не позвонив и не постучав, уходили. Наконец из за наблюдаемой двери вышла роскошная, в роскошной же упаковке, женщина. Ну вот, а я подозревал, не скопец ли на идейной почве Резидент. Оказывается, нет. Очень даже в норме мужик. Где же ты, красавица, три недели назад была? Что то я тебя не упомню. Не иначе как от чужих глаз в Сочи тебя упрятали. Вон как загорела. Резидентскую пассию сопровождал свирепого вида, с оттопыренным внутренним карманом молодец. Это правильно, такое тело без хранителя оставлять опасно. Хитрец Резидент. Приставил человечка не столько от опасностей фифу оберегать, сколько от соблазнов. Налицо злоупотребление служебным положением. Широко живет Резидент. С нашим братом, честным служакой, не сравнится. Мне любимую собаку иной раз накормить проблема, а этот целую банду служб содержит. Видно, хорошо платят за измену. Я подошел к окну. К тому же ее и казенная машина развозит! Красивая жизнь. А может, это не Резидент – злоупотребитель, а я лопух? Может, мне, как региональному представителю, все это: машины, телохранители и тройка подобных красоток – по штату положены? Может, Контора меня обкрадывает, еще к тому же урезая на каждую операцию смету чуть не вдвое? Дама с охранником вернулась через час. Сунула «хитрый» ключ в замочную скважину. Пожалуй, пора. Я распахнул дверь, возможно шире разведя руки и уголки губ, закричал: – Здравствуй, хозяюшка! – Телохранитель напрягся, потянулся к карману, но тут же расслабился. Он узнал меня. Вполне понятно. Он знает, как минимум по фотографиям или видеокассетам, всех жителей подъезда и их постоянных гостей. Такая у него работа. – А я беспокоюсь, куда она подевалась? А она вот она! – шумел я, играя в меру пьяного и оттого не в меру дружелюбного соседа. – А это кто? – потянул для пожатки растопыренную пятерню. Охранник брезгливо поморщился. Об исполнении служебных обязанностей в этот момент он забыл. Не распознал он в пьяненьком недомерке соседе угрозы. И напрасно. Не пришлось бы ему, согнувшись в три погибели и хватая губами воздух, лежать на затоптанном, грязном и холодном полу лестничной площадки. – Давай, давай, соседушка, открывай, – подбадривал я растерявшуюся от таких перемен дамочку. – А то твой дружок, – кивнул я на отключенного телохранителя, – стынет. Ну! Резидентская пассия повернула ключ, открыла дверь. Я вытянул из кармана телохранителя пистолет – ого, «стечкин»! – и втащил его хозяина внутрь. Ворочая бесчувственное тело, я продумывал тактику разговора с дамой. Вначале напугать, потом подольстить или, наоборот, сперва подольстить, потом напугать? На испуг в чистом виде женщины поддаются редко. Им в отличие от мужчин небезынтересна личность нападающего. Злодею с внешностью и манерами великосветского повесы они презентуют свои ценности с большей охотой, чем замызганному дворовому хулигану. Спросите, от кого женщина предпочтет принять смерть, и 99 процентов ответят, что лучше бы от романтического, вот с такими глазами, такими плечами и прочими романтическими атрибутами героя. Мужчинам же гораздо важнее, не кто, а что у них забирают. Более того, даже в момент смертельной опасности даму интересует, какое рпечатление она производит. Грабитель – он хоть и грабитель, а тоже в штанах ходит. Нет, к женщине, если не хочешь заиметь в ее лице вечного врага, надо подходец иметь. – В общем, так, милая соседушка, – сказал я, закрыв дверь и убедившись, что квартира пуста, – попал я в такую передрягу, что вынужден тебя просить мне помочь. На «ты» – это обязательно. Это доверительно, почти интимно. Это действует. Особенно на таких избалованных вниманием и великосветским этикетом дамочек. Никакой размазни. Никаких там «вы» и «будьте любезны». Вежливое, но твердое – «ты»! – С тебя требуется одно – молчать! Кажется, она даже разочаровалась. Такое романтическое начало из за такой пустячной просьбы. – Грозить тебе смертью не стану. На такую красоту руку поднимать – грех великий. Вот она и лесть. Расслабилась? А теперь страхом, как ушатом холодной воды. Лесть без страха – это флирт. А во флирте женщину не переиграть. – Смертью грозить не буду, а вот личико бритвой исполосую. И не станет такой сказочной красоты. Одни шрамы. И обязательно подтвердить угрозу действием. Без этого тоже никак не обойтись. Словесные угрозы – это не по мужицки. Порычать, пошуметь и ничего не сделать – только свой имидж злодея попортить. Женщина в мужчине – хоть в сказочном принце, хоть в ночном бандите – силу ценит, неотвратимость поступка. – Блузка дорогая? – спросил я. – Да. Французская, – автоматически ответила резидентская красотка, не понимая, при чем здесь это. – Очень жаль! – сказал я, одним движением от шеи к животу раздирая блузку в клочья. Такое женщин убеждает стопроцентно. Ты можешь на ее глазах зарезать десяток людей, и все равно это не впечатлит ее так, как безжалостное уничтожение модной, хорошо сшитой, престижной и дорогой вещи! Этот поступок сродни вандализму, преступлению против человечества. Вот так, не раздумывая – раз и все! Ужас! Он готов на все! – Это чтобы ты иллюзий не испытывала, что я свои обещания не держу, – объяснил я, задерживая, надолго задерживая вожделеющий взгляд на открывшейся груди. Это в компенсацию материального убытка моральным приобретением. Без этого я стал бы просто злодеем, а мне надо быть интересным злодеем. Подумаешь, блузка, их еще дюжину купить можно, важнее, что под ней. Что женщину беспокоит больше – она сама или надетая на ней одежда? Да ни одна самая захудалая дама, случись такое, не махнет свою, к примеру, осиную талию или стройные ноги на весь гардероб от Кардена. И правильно. Для чего ей красивая оболочка, если под ней отвратная суть. Моя дама, конечно, ойкнула и закрылась, но мой восхищенный взгляд оценила. Она и прочие части своего туалета ради подобного взора не пожалела бы, да я на них не посягал. От поэзии взаимоотношения полов я перешел к прозе производственной деятельности. – Хозяин когда объявится? – спросил я. – Скоро. – Тогда переоденься по домашнему и приготовь чай, – распорядился я, – у тебя гость в доме! – Переодеваться, конечно, придется при вас? – фыркнула она. – Безусловно! Не лишать же женщину удовольствия. Хозяин позвонил через полчаса. – Ты дома? – спросил он. – Да, – ответила моя подопечная, косясь на опасную бритву, которой я демонстративно подрезал ногти. – Все в порядке? – Да. – Я буду через десять минут. Ради этих двух «да» и записки, которую я заставил ее написать – «Я буду через минуту», – я и распивал чаи в чужом доме с миловидной, но, в общем то, совершенно неинтересной дамочкой. Чужой дамочкой. И грудь у нее, к слову, не очень то и роскошная. Так – серединка на половинку. Пассия вместе с охранником перекочевали на стульчики в квартиру напротив. Так они и сели друг против друга, выпучив глаза и сомкнув рты, как в сеансе одновременной игры. Я тщательно убрал в квартире все следы неуставных действий и, встав за портьерой, стал ждать. Приход Резидента был не таким, как я предполагал. Совсем не таким… Он открыл дверь. Он прошел в кухню. Он прочитал записку. Но он не успел еще снять пиджак, как в дверь позвонили. Три сводящих на нет мои планы гостя ввалились в квартиру. Четверо против одного – это если не безнадежный, то очень жесткий расклад. Я плотнее обхватил рукоять трофейного «стечкина» враз вспотевшей ладонью. Без шумовых эффектов мне, похоже, не уйти. – Извини за неожиданный визит, – сказал старший. Резидент неопределенно пожал плечами. – Где она? – У соседей, – ответил Резидент. – Полчаса болтать будет точно. И впрямь у соседей. В корень зрит коллега. Только болтать не будет по причине того, что рот у нее залеплен пластырем. Как бы она от такого непривычно продолжительного речевого воздержания не скончалась. – Обстоятельства изменились, – продолжил старший. – Мы потеряли судно. Заложники освобождены. – Он? – Подробностей мы не знаем. Информация получена от своих людей в милиции. Что предпримет Контора? Я чуть не вывалился из за портьеры. Так запросто о запретнейшей из тайн?! Мы среди посвященных о ней иносказаниями говорим, намеками да полунамеками, а эти бухают как есть! Просто в разговоре. Как об обыденном. Как о погоде! Как о бутылке пива! Это даже неуважительно! Или, может, у меня слуховые галлюцинации? – Она уже предприняла. Выезжает дубль ревизия. Я получил сегодня подтверждение. – А наш человек? – Он ничего не может сделать. Далее тянуть невозможно. Он исчерпал свои возможности. Гости переглянулись. – Что вы советуете? – Прочесать все прилегающие к базе леса, перекрыть пути проникновения в город… – Вы считаете необходимым перехватить заложников? – Мне плевать на заложников! Это ваша головная боль. Меня интересует Контролер. Если он доберется до ревизоров, мы можем заказывать коллективную панихиду. – Но вы утверждали, что подготовленная контрверсия о его участии в гибели первой ревизорской бригады нейтрализует проверку. – Да, но только в случае его исчезновения. Если он выживет, все пойдет прахом. Как минимум они будут вынуждены проверить его слова. Мертвый, он подтверждает канву легенды, живой – опровергает. Он не будет молчать, он будет защищаться! А узнал он немало! Ах, Резидент. Ах, мерзавец! Мало что угробил ревизоров, еще и пытается переложить вину на меня. Двух клопов – одним пальцем! Хоть и подло, но как действенно! Контролер рассорился с ревизорами, перестрелял их сгоряча и, опасаясь неизбежной кары, отбыл в неизвестном направлении. Разом объяснены и гибель ревизоров, и исчезновение Контролера. Дыру дырой заштопал! Умелец! Были два разрозненных и равнозначно опасных для Конторы происшествия: ликвидация бригады ревизоров и пропажа контролирующего их ответственного работника, остался один – исчезновение преступника, Контролера, уничтожившего доверенных ему людей. Суперчепе! Взбунтовавшийся Контролер, он же Резидент одного из регионов, обладатель почти полного пакета Тайны! Понятно, Контора забудет мелкие ревизорские разборки и все силы бросит на мою поимку. А ну как я надумаю за кордон утечь? И, естественно, в поиске будет задействована местная резидентура. Мой главный враг! Вот завязочка! Меня по приказу Конторы будет ловить тот, кого для той же Конторы вылавливаю я! Умный мужик Резидент, ничего не скажешь. Непонятно только, как он с такими выдающимися способностями столько лет в регионах умудрился просидеть. По таким талантам маршальская звезда горючими слезами плачет. Одна неувязочка случилась. Спасибо старичку охотнику, вовремя отдыхавшему на берегу безымянного ручья, Контролер остался жив! И весь идеально сработанный план стал пригоден разве только для гвоздика в общественном сортире. Хотя лично мне радоваться рано. Я еще не в ревизорском отделе Конторы сижу. И кто кого словил, я – Резидента или он – меня, неизвестно. Как говорится, кто скажет раньше «гав», тот и будет прав. Живым меня отсюда он не выпустит. Гости долго молчали, переваривая сказанное Резидентом. – Лично вы можете повлиять на ситуацию? – В самой малой степени, – честно ответил Резидент. Сообщники переглянулись еще раз и так же неожиданно, как появились, стали собираться обратно. – Вопрос пока остается открытым. Завтра встречаемся в обычном порядке. Все встали, двинулись в коридор. Неужели пронесло? Неужели везение еще не оставило меня? Даже не верится. Хлопнула входная дверь. Я решил выждать, дав пять минут Резиденту на то, чтобы очухаться, и те же пять минут его гостям на то, чтобы они отъехали подальше. Третьи лица в предстоящем мне деле лишние, как в любви. Оно касается только двух человек – его и меня. Двух равных силами и опытом противников. А кто возьмет в этом почти месячном противостоянии верх, покажет ближайшее будущее. Долго я торил дорогу к Резиденту, и вот до желаемой встречи осталось пять минут. Всего пять минут! Уж как нибудь дотерплю. Резидент, вернувшись из коридора, опустился в кресло. Он уставился в одну точку и замер, уперев руки в подбородок. Сейчас он не напоминал опасного, непредсказуемого недруга. Сейчас он был лишь отчаянно уставшим человеком. Было даже как то неловко тревожить его покой своими настырными домоганиями. Но, с другой стороны, сам виноват: тот, кто желает жить лучше других, должен быть готов к крутым поворотам судьбы. Чем выше вскарабкался, тем больней падать. Истекло 4, 5 минуты. Я перенес тяжесть тела на правую, опорную ногу, приготовившись левой к решительному, как с обрыва вниз, шагу. Во входной двери заскрежетал ключ. – Катя, это ты? – спросил, не поднимая головы, Резидент. Какая Катя? Какая может быть Катя, когда она в соседней квартире, повязанная по рукам, по ногам сидит. Какая Катя?! Я отпрянул к стене. Неужели гости вернулись? Но как они открыли дверь?! – Я сейчас! – крикнул Резидент. Он все еще расслабленно сидел, не понимая, что происходит. Он думал, что вернулась дама его сердца, а это пришла совсем другая дама – старая, с длинной, бритвенно заточенной косой, которой легко косить травостой и головы неосторожных смертных. Я увидел то, что не мог заметить Резидент. По коридору, почти припадая спинами к стене, на цыпочках крались три одетые в темное фигуры. У передней поперек живота висел короткоствольный, вроде «узи», автомат, другие были вооружены пистолетами с накрученными на дула набалдашниками глушителей. Передний поднял, показал два пальца, развел их в стороны, сжал кулак, выставил большой, махнул им в проем двери. Все ясно: двое одновременным шагом проникают в комнату, отступают за дверные косяки, третий с автоматом зависает в двери, страхуя разом комнату и входную и прочие ведущие в коридор двери. Секунда – шагнуть вперед. Еще одна – отшатнуться в сторону. Мгновение – вскинуть оружие. Две секунды с небольшим до открытия огня. Стрелять будут двумя стволами разом. Ни единого шанса для Резидента. И очень мало для меня, если высунусь. Можно из засады уложить трех противников, не опасаясь встречного выстрела, если у противника оружие в карманах покоится или в крайнем случае на предохранитель поставлено. Пока сообразят, пока его в боевое положение приведут – перед мертвыми их очами уже ангелы хороводы водить будут. Но этим ни тащить из карманов, ни взводить пистолеты не требуется! Они уже вытащены и уже взведены – только на курок жми, не ленись. Пока одного отстреливаешь, второй мгновенно отскочит под прикрытие кресел, влет всадив в опасный угол пол обоймы. Допустим, второго я достану в прыжке, и, допустим, его пули пройдут мимо. Но есть еще третий! Этот изрубит меня из автомата в лапшу и покропит меня сверху моей же кровью. Он просто нажмет курок и поведет дулом от стены к стене. От этого гороха пуль мне не увернуться. Он самый опасный. Так что если начинать, то с него. Если начинать… А если нет? Тогда проскочу. Наверняка проскочу. Два глухих, похожих на падение книги на пол выстрела Резиденту в голову, еще один, контрольный, за ухо – и быстрый уход. На все – минута. Комнату они, естественно, обыскивать не будут, не до того. Мне останется выждать за портьерой несколько десятков секунд и тихо и незаметно покинуть квартиру. Риск самый минимальный. Способные меня зацепить шальные пули по комнате летать не будут. Здесь предвидится не бой, а заказное, на три выстрела, убийство. Может, не лезть на рожон? Это липовых биографий много, а натуральная жизнь одна. Может, переждать по тихому? Но Резидент! Но дискетка! Вечная дилемма между жизнью и долгом. Дискетка против меня самого? Не дороговата ли цена за 200 заключенных в ней слов? Я еще взвешивал все «за» и «против». Я еще пытался выторговать у судьбы право на биологическое продолжение своего века любой, пусть самой позорной, ценой. Я все еще размышлял в контексте безусловных – инстинкта сохранения рода – рефлексов. И уже действовал вопреки им, согласуясь с условными, выработанными в классах и тренировочных залах учебки. Я решил затаиться, переждать, не лезть на гарантированную пулю и… подсчитал расстояния, отделявшие меня от противников, прикинул, как вернее использо вать топографию квартиры, куда и как падать, когда и в кого вначале стрелять. Я решил любой ценой сохранить жизнь, но уже содрал носком левой ноги ботинок с правой. Я действовал вопреки решению своего биологического “я”. Я действовал согласно параграфам устава. Буква закона была во мне сильнее инстинкта самосохранения. Я принял решение ничего не предпринимать в момент, когда уже вовсю действовал. У меня почти не было шансов выиграть без потерь бой, но у меня не было и шансов уклониться от него. Кто то посторонний, живущий во мне, но не жалеющий меня, отдал короткий приказ – стреляй! – и помимо моей воли задрал руку с оружием. Мне оставалось только подчиниться. Все эти раздумья, сомнения, протесты, противоречивые решения вместились в трехсекундную паузу. На само действие потребовалось времени еще меньше. Убийцы подняли оружие. Я плавным, чтобы портьера не шелохнулась, движением бросил в дальний угол снятый ботинок. Его полет загородили стоящие в ряд стулья. Его не увидели. Его услышали. На долю мгновения убийцы скосились на неожиданно раздавшийся в углу звук и туда же, следуя за глазами, сдвинулись дула их пистолетов. Все таки они не были достаточно натасканы. Все таки они ставили свою жизнь выше дела. Исполнители, прошедшие спецподготовку, никогда бы не отвлеклись на посторонние события, не завершив главного дела. Кроме того, в обязанности второго входила страховка ударной группы. Только он один имел право реагировать на внешнюю угрозу. Только он один мог убрать взгляд с объекта покушения и принять бой. Все прочие должны были, пусть даже ценой жизни, завершить дело. Только такой подход не оставляет жертве надежды. Все прочие – это чистой воды любительщина, где много стрельбы, много жертв и мало толку. Эти убийцы были любителями. Они беспокоились за свою жизнь больше, чем за порученное им дело, и потому проиграли и в том, и в другом. Они не выполнили задания и не сохранили жизнь. Не раньше, не позже, а именно в то мгновение, когда ботинок ударился в стену, я выступил из за портьеры. И, еще не закончив движение, я сделал два выстрела: один – в автоматчика, другой – в убийцу, стоящего у правого косяка. Третий выстрел я, как и ожидал, сделать не успел. Последний оставшийся в живых бандит обладал отменной реакцией. Он упал за второе свободное кресло на долю секунды раньше, чем дуло «стечкина» нащупало его голову, и стал для меня недосягаем. Осел в смертельной истоме так и не успевший нажать курок автоматчик. Упал, откинувшись головой на косяк, стоявший слева убийца. Упал я. Очень вовремя упал. Три пули в том месте, где только что находилась моя грудь, вляпались в стену, разбрызгивая во все стороны штукатурку. Кажется, я недооценил последнего противника. Он не только ушел из под моего выстрела, но и успел точно в цель послать три своих! Сейчас он заляжет, как за бруствером окопа, за ближайшей мебелью, и борьба приобретет затяжной и очень непредсказуемый характер. Стоячих мест в этом летящем в тартарары трамвае не осталось. Двое легли, потому что умерли, трое – для того, чтобы не умереть. Трое, потому что Резидент тоже упал и тоже вовремя. И у него с реакциями было все в порядке. И он хотел жить. Еще только услышав, нет, не выстрел, удар ботинка, он переместился на пол. Он не вскочил с кресла, не прыгнул вбок, как это бы сделал на его месте всякий любящий баловаться оружием «чайник», – он, резко оттолкнувшись ногами, завалил кресло на две задние ножки и вместе с ним перевалился назад. В результате он оказался в наиболее выгодной позиции под защитой собственного, на котором сидел, кресла. Он поступил очень правильно, но он не знал, что его смерть притаилась сзади, а спереди был только пустой ботинок. Мой противник сделал еще пять выстрелов наугад, чтобы, выиграв паузу, переместиться в более надежное укрытие. Я, опираясь на локти, переполз за стулья. Я ждал еще ; один назначенный Резиденту выстрел. Выстрела не было! Либо у него перекосило патрон, либо он меняет обойму – мгновенно прикинул я. Есть шанс… Я перекатился еще раз в сторону двери под прикрытие второго, мертвого убийцы. Теперь на пути чужих пуль встало подергивающееся в агонии тело. На пути моих – ничего. Я вскинул пистолет… В глаза мне смотрело матово поблескивающее кольцо дула! Он успел раньше меня. «Браки заключаются на небесах», – не к месту вспомнил я расхожую фразу. Такое колечко действительно гарантирует вечную, до второго пришествия, верность. Этот брак истинно и неодолимо крепок! Это колечко связывает меня священными узами родства с самой смертью. Но и мое колечко не в коробке на бархатной подушечке покоится. Если вечная любовь, так обоюдная. Иначе я не согласен! Брачующиеся обмениваются кольцами? Прошла секунда. Ни он, ни я не стреляли. Такое случается, когда равные по силам стрелки вдруг сходятся в сутолоке боя лоб в лоб и за мгновение до того, как давануть на курок, понимают, что их выстрел будет одновременным и одинаково последним для обеих сторон. Что далее будет только смерть. Я оторвал взгляд от смертельного колечка и поверх мушки прицела увидел глаза. Это не были глаза убийцы. Это были глаза Резидента! – Брось оружие, – тихо сказал он. Каким то удивительным образом в падении через спину он успел сориентироваться и обезвредить посланного к нему убийцу. Как? Я мгновенно зыркнул в сторону глазами. У лежащего на полу неудавшегося наемника из глазницы торчала выломанная из днища кресла толстая деревянная ножка. В последний момент, откидываясь назад, Резидент успел раздобыть себе оружие, которое тут же пустил в ход. Неприятная смерть настигла его противника. – Пистолет, – вновь потребовал Резидент. – Взаимно, – ответил я. Идиотская ситуация на грани могилы. Перетягивание каната – у кого первого нервы не выдержат. Пауза затягивалась. Почему я не стреляю? Понимаю, что всякий выстрел будет обоюдно смертельным, а он мне нужен живым? Я не для того его от убийц спасал, чтобы прикончить самому. Мне спешить некуда. Если мы умрем, то проиграем оба. Если будем жить – в выигрыше останусь я. В одном случае – ничья. В другом – фора мне. Почему не стреляет он? Живой я ему не нужен. Он несколько недель мечтал увидеть мой труп. Почему медлит сейчас? Загадка. Неужели боится встречного выстрела? Вовек не поверю. Тогда почему молчит? И сколько мы так будем друг против друга стоять? Два, три часа? Сутки? И к чему придем? Утомимся, задремлем и так, под прикрытием сновидений, мирно разойдемся? Чушь собачья! Никто в этой ситуации первый оружие не опустит. Так и будем век торчать, как мраморные статуи. И все таки отчего он, которому это в большей степени необходимо, не стреляет? Надеется, я не выдержу первым, дам слабину? Неужели надеется? После того, как видел меня в деле? Не поверю! Не та школа, не то воспитание ни у него, ни у меня. Может быть, какой нибудь преступник перед милицейским дулом и может капитулировать. Но Контролер?! Но Резидент?! Но ведь на что то он надеется, раз затягивает эту идиотскую дуэль. На что то рассчитывает! Ну конечно, надеется! А что ему делать, как не надеяться! Ах, балда я, балда! Три пули в стену, пять в молоко. Итого восемь. Да у него обойма пустая, а другую так быстро у убитого он выцарапать не мог! Он же меня на пушку, ту, которую в руках держит, берет! Он же блефует, а я, лопух, ему подыгрываю! Я поднялся и, приспустив оружие, спокойно спросил: – Три плюс пять – восемь? Я не разучился считать? Резидент опустил пистолет. – Два шага назад, руки на затылок в замок, – распорядился я, – и, пожалуйста, дискетку. – Через пару минут здесь будет подкрепление. Водитель наверняка слышал шум, – предупредил Резидент. – Это ничего, – ответил я. – Дискетку! – Водитель будет не один. Я знаю, как они работают. – Дискету! – На что ты надеешься. Контролер? – На здравый смысл Резидента! Для кого ты бережешь дискетку? Для своих хозяев, которые только что заслали к тебе трех убийц? Для себя, так или иначе покойника? У тебя не осталось союзников. Ты обложен со всех сторон. Я замолчал. Больше мне нечего было сказать. – Дискетку ты не получишь, – ответил Резидент после долгого раздумья. – Тогда ты пойдешь со мной. Во входной двери заскрежетал ключ. – Это они, – сказал Резидент. – Я предупреждал. У тебя есть секунда на уход. Он был абсолютно спокоен. Слишком много на него сегодня было направлено стволов, чтобы беспокоиться еще из за пары. – Дискетку! Я не сдвинусь с места. – Резидент усмехнулся и, не спрашивая разрешения, сел в кресло, приняв совершенно расслабленную позу. Он понимал, что стрелять я не буду. Дверь открылась. Я отшатнулся за косяк двери. – Это я. Не стреляй! Прошу тебя, не стреляй! закричал женский голос. Это была его красавица пассия. Значит, они нашли ее и теперь, словно живым тараном, пытались пробить оборону. Они вообразили, что Резидент, чудом избежав кары, одолел убийц, и теперь стремились довершить так неудачно начатое дело. Резидент напрягся. – Не стреляй, – одними губами попросил он. Я неопределенно пожал плечами. Мой жест можно было истолковать и как несогласие, и как сомнение: есть мне интерес свою голову за чужих баб закладывать! В коридоре снова закричала женщина. – Дискетка в брелоке, – сказал Резидент, бросая в мою сторону связку домашних ключей. – Сколько их? – Я прислушался и показал три пальца. – Мне можно встать? – Только без пионерских порывов. Первая пуля – твоей дамочке, – предупредил я, нащупав слабое место в обороне Резидента. Но мою пулю грех миновал. Раздался выстрел, и уже мертвая женщина упала в комнату. Она должна была при крыть нападавших и забрать на себя все наше внимание. Но я был готов к подобным, ниже пояса, приемчикам. Я отбросил падающее тело локтем правой руки, одновременно с левой сделав три выстрела в темноту коридора. Раздался вскрик, но убитый нападающий не остановил двух других. Они ввалились в проем, таща впереди, как бронезащиту, старуху соседку. Мне некуда было стрелять. Я увидел направленный в глаза ствол, упал, почувствовав, как пули сдирают с моей головы шевелюру (ну не везет моей прическе – быть ранней производственной лысине!), и выстрелил в дальнего, выступившего из за старушки нападающего. Кажется, зацепил, но убил – вряд ли. Ближний опустил пистолет, пытаясь отыскать им мое тело. Я откатился, еще раз обманув пули. Но дальше мне катиться было некуда – на пути стоял шкаф. Можно было попытаться выстрелить сквозь старушку, но едва ли бы я добился желаемого результата. Пуля, увязнув в чужой плоти, утратит ударную силу и вряд ли убьет моего противника сразу. Он успеет выстрелить еще как минимум три четыре раза. Одна из пуль непременно достанет меня. По той же причине было бессмысленно стрелять в видимые ноги. Единственная возможность – попасть в выступающую за дулом пистолета голову. Не выцеливая – на это уже не оставалось времени, – я нажал на спуск. Выстрел! Я понял, что промахнулся! Теперь очередь была за ним. Я понимал, что через малое мгновение моя грудь встретится с чужой пулей. Мои возможности были исчерпаны. Его – нет. Выстрел! Голова нападающего дернулась, ударилась о косяк, по стене плеснула кровь. Что за чертовщина! Второй выстрел! Вскрик. Падение тела в коридоре. Что за добрый волшебник возвращает меня к жизни? Что за ангел хранитель спустился с небес в сутолоку боя? Я оглянулся. Резидент держал в руках дымящийся «Макаров». Каким образом? Как он успел воткнуть новую обойму в отброшенный пистолет? Когда? Такая скорость невозможна! В принципе! И вдруг я понял. У него действительно не было времени на то, чтобы перезарядить оружие. Но вся петрушка в том, что ему не надо было его перезаряжать. Пистолет был полным! До последнего патрона! Еще до того, как он уничтожил покушавшегося на него убийцу, тот успел сбросить пустую и на ее место поставить новую обойму. И когда пистолет смотрел мне в лицо, он не был пустым! Мне в глаза была направлена девятимиллиметровая пуля! Довольно было только нажать на спуск, чтобы я покинул этот бренный мир. Он не нажал на курок. Даже тогда, когда я первым опустил оружие! Я не выиграл тот бой, как предполагал. Я был пощажен. А это не равно победе. Это совсем другое. – Собери оружие, – сказал Резидент. – Уходим, – и повернулся, подставив мне незащищенную спину. Я подчинился ему молча, как новобранец старшему по званию командиру – не задумываясь, с готовностью и должным почтением. Я встал, обогнул сидящую на полу, впавшую в ступор старушку, прошел в коридор. Мы спустились по еще пустой лестнице, вышли на улицу. Перед подъездом стояли два пустых автомобиля. У заднего мы прокололи три колеса, в передний сели сами. И опять мы поехали не туда, куда считал нужным я, а куда желал Резидент. Каким то неуловимо странным образом мы из заклятых врагов превратились в союзников. Больше месяца мы нащупывали кадыки друг друга, а нащупав, вместо того, чтобы сжать пальцы, слились в братском объятии. Как такое можно объяснить? Машину мы бросили посреди города на второстепенной улице, пересели в рейсовый автобус, потом еще в один и еще в один, ехавший в противоположную сторону. – Есть у меня одно чистое местечко. Там отсидимся три дня, – пояснил Резидент. Я подозревал, что он не вполне прав, что лучше было бы незамедлительно уходить из города, пока щели не затянулись. Но что то в его поведении, в его уверенности, в его изменившемся ко мне отношении заставляло меня не спешить. К тому же я надеялся, он знает, что делает. Это его вотчина, кто лучше него в ней может ориентироваться! И было у меня еще одно мешающее быстрому расставанию с Резидентом обстоятельство. Решающее обстоятельство. Мы сменили еще один автобус, сели в электричку и, протопав пешком через лес пару километров, вышли к небольшому домику. – Дача знакомого, – сказал Резидент, нащупывая под порогом ключ. – О ней никто не знает. Его подход к делу мне не понравился. Профессионал не может оперировать подобными размытыми формулировками. Что значит – знакомый? Что значит – никто не знает? Не знают – так узнают! Не существует приятелей, которых невозможно вычислить. Это вопрос лишь времени. Даже встретившись с человеком раз, ты оставляешь след. Он что, в результате стресса утратил здравый смысл? Или затеял какую то непонятную, с двойным дном игру? Тут надо держать ухо востро! Правда, существует еще одно, более простое и более печальное для Резидента, объяснение. Ему просто некуда больше пойти. Он загнал себя в ловушку, из которой нет выхода. Бывшие соратники приговорили его к смерти, в чем мы полтора часа назад наглядно смогли убедиться. Начав дело, они с еще большей степенью необходимости должны будут довести его до логического конца. Такого опасного свидетеля, превратившегося после неудачного покушения в еще более опасного противника, они упустить не могут. Это для них смерти подобно. Так что хода назад нет! Впереди тоже никаких перспектив. Контора его не пожалеет, даже если поймет. Контора не умеет жалеть. В ее лексиконе нет такого слова. Десятой доли совершенных Резидентом поступков хватит для безрадостного приговора. В итоге выходит, что в затылок дышит один приговор, в глаза заглядывают десять! Грустная статистика. Остаются прыжки вбок. Вправо – убить обладающего полной информацией Контролера и, заполнив любой из десятка имеющихся в распоряжении бланков паспортов, отбыть в дальние края доживать свой век законопослушным рядовым гражданином. Или влево – махнуть через границу, в страны возможно более дальнего Запада, где опять таки зажить тихой жизнью среднего буржуа. Есть возражения? Сколько угодно. На территории страны его рано или поздно вычислят. Скорее всего – рано. В этом случае Контора ни времени, ни средств не пожалеет. Сама, конечно, останется в тени, но все прочие, не знающие о ее существовании силы через вышестоящую (куда уж выше!) власть поставит на уши. Министерские и областные начальники о том, что такое сон, позабудут! По каналам МВД, безопасности и армии объявят всесоюзный розыск. Доведут ориентировку с портретом до каждого постового и участкового инспектора. Надо будет, комсомол привлекут, пионерские дружины и октябрятские звездочки мобилизуют. У них глаза молодые, зоркие, ответственность к порученному делу повышенная, энтузиазма – через край. Конечно, дело может спасти пластическая операция, но ее дома столовым ножом не сделаешь. Тут специалист нужен. А их – не пруд пруди, их нетрудно проконтролировать. А есть еще отпечатки пальцев, стоп ног, зубы, специфические, присущие для данного конкретного человека болезни. Все особенности и индивидуальные отличия работников Конторы учтены, оприходованы и хранятся в специальных сейфах на случай, в мертвом ли, живом ли виде, опознания их «владельцев». Не может беглец, адаптируясь в новое общество, не встать на учет в поликлинику или ни разу не обратиться к зубному врачу. Вот он и следок. А в том, что его обнаружат, я лично не сомневаюсь. Надо будет, силами местных следователей и курсантов милицейских училищ, планомерно, город за городом, проверят все медицинские карточки всех вновь поставленных на учет больных. И еще пройдут по паспортным столам, выявляя недавно оформивших прописку граждан. Не так уж много их наберется. А есть еще главное – стиль поведения. Спецы по поручению Конторы смогут по имеющейся в архивах информации очень точно нарисовать психологический портрет беглеца, с высокой степенью попадания предположить, где и под каким обличьем он предпочтет скрываться, какие присущие только ему поступки совершит. Пропустят считающего, что он счастливо избежал все опасности, изменника через машину, и она, будьте любезны, выдаст пять десять географических точек его наиболее вероятного нахождения. Нет, это только кажется, что отыскать известного (очень хорошо известного) человека в двухсотмиллионной массе населения невозможно. На самом деле очень даже возможно. И тому есть печальные примеры. Резидент это знает. И иллюзий на этот счет не питает. Пусть даже расклад случится идеальный, пусть его не отыщут лет десять. И что? Разве это жизнь? Всегда с оглядкой, всегда в ожидании неизбежной кары, всегда в одиночку. Вряд ли Контора пощадит новую, если, проявляя человеческую слабость, он решится завести, семью. Правила такие – все за одного! Чтобы иллюзий насчет будущей счастливой жизни не испытывал. Чтобы знал, на что идешь. Срока давности в таких делах не бывает. Хоть через 150 лет найдут и выщелкнут! Другая возможность – уход за кордон, конечно, более притягательна. Но это – если жив останешься. Что вряд ли. Жить там, будучи в бегах, комфортней, чем в родном отечестве, но вычислить человека легче. Он сам на себя наведет. Просьбами о политическом убежище, выступлениями, интервью, воспоминаниями. Тут без шума не обойтись. Будь он работником известных на Западе разведывательных и контрразведывательных структур, его, может быть, и приняли бы, и переправили в неизвестном направлении тихо, без ненужного ажиотажа. А так надо еще доказать, что ты сверхсекретный агент, что такая служба не плод твоего больного воображения и что ты в связи с этим нуждаешься в особой охране и заботе. Тут, во время публичных покаяний, тебя коллеги и отыщут. А как насчет морального фактора? Как ни крути, побег – это измена. И дело даже не в патриотизме. Придется, неизбежно придется (кто ж там будет оберегать молчуна?) заложить своих коллег, знакомых, сослуживцев, подчиненных. А это значит как минимум лишить их работы, пенсии, благополучного человеческого существования. Кому нужен засвеченный агент? А может так статься, что и подвести под смерть. Что останется Конторе, как не любым способом концы прятать, доказывая свое в природе отсутствие и психическую несостоятельность политического беглеца. Ну, сошел человек с ума, нагородил с три короба глупостей – неужели все за чистую монету принимать? Так в любой психиатрической лечебнице любой маниакальный больной вам больше нагородит. Что он, например, агент марсианской армии вторжения в чине капрала и назначен временно исполнять обязанности начальника Земли. И что, по этому поводу политические заявления делать? А пока идет дипломатическая, на уровне нот и опровержений, дискуссия, Контора будет вычищать одного за другим людей, одним своим физическим существованием подтверждающих правдивость показаний беглеца. Если нет Конторы, то откуда взяться ее работникам? Нет таких людей! Не рождались они, не жили, кроме как в бредовом сознании сбежавшего из психушки сразу за границу больного. Ну так как же? Не заболит душа – променять одну свою смерть на дюжину близких товарищей? По людски это будет? И жестокость Конторы здесь ни при чем. Заказ на смерть она не давала – она приняла его у предателя. Он сам своим поступком определил и утвердил расстрельные списки. Он знал, что последует после его перехода на противную сторону. Истинным судьей был он, Контора – только исполнителем. Но главное, заграница – это когда за границей, а до нее, до границы, еще добраться надо, ее еще надо умудриться пересечь! Вообще то для знающих людей это не проблема. В обычные дни. Но не в особом режиме охраны, который обеспечит Контора. При таком не имеющем прецедента ЧП – попытке ухода Резидента за пределы страны – будут задействованы самые высокие кураторы, которые нажмут на самые важные рычаги. Министерство обороны выделит дополнительные силы из состава войск приграничных округов – расставит вдоль контрольно следовой полосы в пределах прямой видимости солдатиков с автоматами: стой, бди, если что – стреляй, попадешь – отпуск, не попадешь – гауптвахта. Милиция и безопасность нашпигуют всю приграничную полосу – дороги, вокзалы, порты, платформы, магазины, гостиницы, сортир и пр. шпиками. Контрразведчики зашлют в сопредельные государства агентов слежения с целью выявить объект по ту сторону госграницы. А уж коли выявят, то либо уничтожат, либо вернут обратно. На тот случай будет заготовлено роскошное, леденящее душу дело о сексуальном маньяке, изнасиловавшем и убившем три десятка женщин, детей и собак. Вот фотографии жертв, вот показания свидетелей, вот, если мало, собственноручное признание сбежавшего из под стражи подозреваемого, и подпись, между прочим, не липовая, а самая натуральная, на тот случай мы еще в учебке расписались на двух десятках чистых листов бумаги. А вот в довесок коллективные протесты представителей рабочего класса, крестьянства и затертых между ними прослоек интеллигенции и духовенства. Все возмущены, все требуют возвращения и справедливой кары! Как такого не выдашь обратно в пределы родины, не растревожив общественного мнения своей страны и щепетильных международных организаций? Точно так все и будет. Ну, может, чуть менее глобально, но это не значит, что менее результативно. Найдут нужного человека, хоть дома, хоть за пределами, схватят за лацканы и потащат на правый и скорый суд. Нет, некуда деваться Резиденту, кроме этой случайной приятельской дачки. Оттого и такая убогость фантазии на тему спасения. Слишком он хорошо знает возможности Конторы. Он ведь Резидент, а не какой нибудь второсортный агентишка. Он вперед на десять ходов считает. И каждый тот ход сулит ему необратимую смерть. Нет больше Резидента – списан в расход! А вот я пока еще есть, и, если хочу быть и дальше, надо мне от обреченного коллеги делать ноги так, чтобы подошвы земли не касались! С этого места нам не по пути. Ему туда, а мне отсюда. И чем скорее, тем лучше! Проверить брелок на наличие в нем дискетки, задать пару очень интересующих меня вопросов и, дождавшись темноты, отбыть восвояси. Так определил я очередность действий. Хотелось бы начать с последнего пункта, но дискетка, черт бы ее забрал, важнее жизни, а ответы на вопросы стали важнее дискетки. Уж так повернулись обстоятельства. Ничего не попишешь. Хорошо бы еще вызвать кое какую попутную, гарантирующую меня от попадания в случайную засаду информацию. Резидент лучше, чем кто либо, знает повадки своих людей и может разработать более безопасный маршрут эвакуации. В последнем, думаю, он не откажет. Зачем ему моя смерть? Если бы он хотел от меня избавиться, он сделал бы это еще там, в квартире. А он таскает меня за собой хвостом, рискуя получить пулю в спину. С его стороны это серьезная заявка на доверие. От планов взаимного уничтожения мы, кажется, отказались? Или это только кажется? Я посмотрел, где его оружие. Оно лежало на тумбочке возле двери. Я занял позицию между тумбочкой и Резидентом. Теперь я доверял ему еще больше. Если бы я мог его связать, мое доверие было бы безграничным. Не мог я не подстраховаться. Хотел бы, да не мог! Воспитание не позволяло! Резидент, иронично усмехаясь, доставал из стенного шкафчика консервы и хлеб. Все он понял, и телодвижения мои оценил правильно, и пистолет положил подальше от себя специально, чтобы оберечь мои расшатанные в беспрерывной борьбе за сохранение жизни нервы. Он опять подставлялся. Он опять вел игру. А я участвовал в ней на правах статиста. Вот только не изменит ли он ее, услышав заданные мною вопросы? На этот случай я предпочитаю, чтобы у меня был ствол, а у него консервный нож да стол. Тогда беседа пройдет в гораздо более теплой и непринужденной обстановке. Но беседа, по крайней мере так, как ее планировал я, не состоялась. Резидент ответил на мои вопросы до того, как я их задал. – Выбраться отсюда я тебе помогу. Это самое простое. «Раз», – посчитал я. – Человека в Центре указать не смогу. Это невозможно, и к этому вопросу лучше не возвращаться. Все равно ничего не выйдет. «Два», – сказал я сам себе. Точнее, минус два. Если сказал, что будет молчать, я не вырву из него признания даже каленными на огне клещами. Правда, непонятно, зачем тогда он оставил мне дискетку. Ладно, об этом после. Оставался главный пункт моего короткого перечня вопросов. Без ответа на него все прочие, по крайней мере для меня, теряли свою значимость. Резидент молчал, размазывая по засохшим кускам хлеба жир и мясо из тушенки. Полевой курсантский завтрак. Как в былые времена. Мы молча сжевали бутерброды. Он тянул паузу, как уверенная в своих силах театральная звезда на собственном бенефисе. Он понимал, этот зритель не встанет посреди действия и не покинет зал. Он будет ждать столько, сколько нужно, и еще сверх того. Потом Резидент долго смотрел на меня, на мою ненароком засунутую в карман руку, на лежащий на тумбочке пистолет. – Ты, конечно, хочешь знать фамилии? – наконец спросил он. – Конечно, – честно ответил я. Еще бы я не хотел их знать! Да хотя бы из инстинкта самосохранения. – Ты уверен, что справишься? – У меня есть другой выход? – Наверное, нет. – Резидент опять задумался. – Кстати, это и в твоих интересах, – попытался я перевесить чашу весов на свою сторону. – У меня на этом свете интересов не осталось, – резко ответил Резидент. Нет, торговлей здесь ничего не добьешься. Не тот случай! Ему совершенно неинтересен мой товар. Если он что нибудь и приобретет, то только из чувства жалости к продавцу. Я опять, в который уже раз за день, попадаю в положение просящего и получающего милостыню побирушки. Неужели я стал выглядеть таким убогим, что кому то хочется подавать мне на жизнь? – Хорошо, я дам тебе фамилии, – решил Резидент. Я получил то, что желал, – фамилии и адреса людей, знавших о существовании Конторы, знавших о Резиденте и знавших обо мне. Этого было довольно для решения их судьбы в пользу обвинения. Прокурор требовал самых суровых мер, защита не нашла ни одного смягчающего вину обстоятельства, вышестоящие инстанции апелляции отклонили. Дело оставалось за мной. Нет, я не жаждал мести. Я спасал свое дело, а возможно, и жизнь. Разглашение Тайны существования Конторы – событие экстраординарное. Но здесь, кроме утечки общей информации, просочились конкретные и оттого особо опасные детали. От целого можно, как от безумной легенды, откреститься. От конкретики, точнее, от носителей конкретики, возможно только избавиться. Физически. Если они останутся живы, Контора будет вынуждена избавиться от утративших инкогнито деталей. То есть от Резидента и меня. Надеяться на случай, на то, что вновь посвященные не проговорятся, было нельзя. Прибывшая дубль ревизия начнет копать в окружении к тому времени уже недосягаемого Резидента, выявит всех его постоянных, случайных и даже единовременных знакомых. При малейшем подозрении проведет допросы с пристрастием. Вряд ли избалованные жизнью мафиозники смолчат. Выяснится, что несколько не имеющих отношения к Тайне человек знают в лицо Резидента и второго Резидента, временно исполнявшего в данных краях функции Контролера. Обладающих опасной информацией, конечно, уберут. Но где гарантии, что они не рассказали об узнанном своим знакомым, а те в свою очередь своим? Местную резидентуру, конечно, свернут. Контору спешно расформируют, перетасуют и соберут вновь, но уже в другом месте и под другой вывеской. Меня, как засветившегося и, главное, знающего о причинах очередной реорганизации агента, отпустят на пенсию. Только вот заковырка – пенсии то в Конторе нет! Потому что Конторы нет. Отсюда напрашиваются печальные выводы. Приходится выбирать – или жизнь не далее чем до окончания ревизорской раскрутки резидентских дружков, или моя. Или – или. Я смерти не боюсь, я в этой операции десять раз под ней ходил и сто ранее, уже привык умирать, но ради зажиревших на чужих бедах преступников идти на нее не желаю. Предпочитаю первое «или». Тем более они его вполне заслужили. – Контейнер дашь? – спросил я Резидента. – Дам. Семь бед – один ответ. Это точно один. Один единственный! Вечером я покинул дачу. Резидент сидел за столом и смотрел в окно. Он напоминал немощную пенсионерку старуху, которой ничего не осталось в жизни, как наблюдать события, происходящие во дворе. Впервые за всю его жизнь Резиденту некуда было спешить. Это было незнакомое и удивительное для него чувство – сидеть не в засаде, не за составлением отчета, не в купе куда то мчащегося поезда – просто на стуле. Сидеть, ни о чем не думая, ничего не ожидая. Это можно было бы считать отдыхом, если бы не близкое будущее. По расчетам Резидента, они должны были появиться не позднее чем через пять шесть часов. Он не боялся скорой встречи и того, что за этим Последует. Он был Резидент, и этим все сказано. Он боялся этих шести часов бездействия. Он боялся самого себя. Можно расслабиться, дать отдых мышцам, но невозможно отключить память. Много лет назад, еще только заступив на должность, он допустил просчет. Случайно узнав о планируемой местной мафией долгосрочной операции, которая прошла мимо местных органов правопорядка, он без согласования с Центром внедрил в преступную среду своего человека. Вообще то он не должен был этого делать. Не по его топору было дерево. Но уязвленное тщеславие отосланного на периферию молодого спеца не желало с этим мириться. Он решил, пусть даже путем нарушения известных правил, доказать свою состоятельность и недальновидность не оценившего его начальства. Он разгласил очень малую и на первый взгляд второстепенную часть большой Тайны человеку, назначенному для внедрения в одну их мафиозных структур. Он рассказал, что есть секретная и могущественная, не чета общеизвестным, организация, ведущая бескомпромиссную, не всегда в рамках закона борьбу с глобальной преступностью. Этакое благородное масонство. Это была не совсем правда – выявление мафиозных заговоров всегда было лишь малой частью работы Конторы. Но все же это была правда. Организация существовала. Резидент экономил средства. Вместо того чтобы просто купить агента, он рассказывал душещипательные истории в стиле сказок про Робина Гуда. Когда людям платят большие деньги, они не интересуются биографией кассира. Они интересуются причитающейся им суммой денег. Но суммы у Резидента не было, потому что операция была затеяна без одобрения и, значит, без субсидирования сверху. Отсутствие средств новоиспеченный борец за идею пытался компенсировать энтузиазмом и морализаторством на общечеловеческие темы. Он ошибся, отождествив свой внутренний мир с внутренним миром нанимаемого на работу агента. Он думал, что если он готов отдать жизнь во имя торжества идеалов справедливости, то то же самое готовы сделать и все остальные. Он был хорошим человеком и чуточку идеалистом. А это очень опасное сочетание. Непонятно только, как он умудрился пронести эти свои качества через жернова учебки. Агент тоже был неплохим человеком, и, когда клялся исполнить порученное ему дело, не жалея ни сил, ни, если понадобится, крови, – он верил в то, что говорил. И он не пожалел бы ни сил, ни крови, ни жизни, если бы дело длилось неделю. Но работа затянулась на месяцы, а время способно источить камень, не то что характер человека. Агент оказался не подготовлен к обрушившимся на него соблазнам. Он вдруг узнал, что есть хорошая, о какой он не слыхивал, еда, удобные жилища, роскошная мебель, престижные женщины. Он все еще думал, что исполняет среди этих интерьеров роль борца за справедливость, а на самом деле просто жил. В свое полное удовольствие. Сначала он заметил, что затягивает исполнение каждого этапа задания. Делает то, что можно было и не делать, а то, что можно сделать быстро, делает долго. Он растягивал время. Время удовольствий. Он понял, что боится потерять обретенный комфорт, оказаться без этих ресторанов, загородных бань, разбрасываемых направо и налево денежных знаков. Не представляет, как можно жить в общежитской, на двух человек комнате, есть дрянные супы в столовых и получать деньги только два раза в месяц. Он понял, что окружающие его друзья приятели уже не враги. Врагом стал пославший его на задание Резидент. В это время Резидент подсчитывал дивиденды, которые принесла его самостийно затеянная операция. В короткие сроки, практически в одиночку, не использовав ни рубля государственных денег, он вычислил лидеров местной мафии, установил большую часть источников их доходов, узнал о трех коррумпированных чиновниках в органах власти и правопорядка, нащупал ниточки, ведущие к преступным организациям соседних областей. Он достиг действительно многого, но достиг запрещенным способом. Он мог выиграть, но он проиграл. Его запутавшийся в борьбе противоположностей агент покаялся перед своими новыми хозяевами. Мафия собрала срочную сходку. Ситуация сложилась угрожающая. Посторонний владел опасной для них информацией. Большинство авторитетов высказались за физическое устранение источника проблемы и лишь один – против. Но этот один был важнее всех прочих. Его единственное слово перевесило. – А если это не блеф? Если организация существует? Тогда мы рискуем вместо одного поверженного врага получить десяток новых, более осторожных и настойчивых. Лучше допустить невероятное, чем не распознать очевидное. Не убивать его мы должны, а оберегать как зеницу ока. Он гарант нашего спокойствия. Ангел хранитель. Лучше он, чем взвод «краповых беретов». И почему сразу убийство, если не испробованы другие методы? – Взятку он не возьмет, – уверенно заявил продавшийся агент. – Тогда это сэкономит нам деньги! Резидент работал на идею, на этот крючок его и решено было ловить. Агент перевертыш дал информацию о том, что преступники решились на крупную и необычную по тем временам операцию – изъятие инкассаторской машины. Был объявлен негласный конкурс идей. Чтобы поддержать легенду, агент должен был представить какой то свой проект. Его придумал Резидент. Придумал так, между делом. Он не знал, что обречен на успех, что весь этот конкурс задуман исключительно для него, что в нем участвует единственная его работа. В назначенное время группа боевиков разыграла предложенный сценарий. Попытка захвата шедшей из банка инкассаторской машины не удалась. Погибли два инкассатора, и был тяжело ранен водитель. Почти все деньги остались целы. Они и должны были остаться целы. Преступников интересовали не сумки с пачками банкнот – жизни защищавших их людей. Такая была установка. Резидент попал в безнадежную вилку. Он явился вдохновителем особо тяжкого, повлекшего за собой человеческие жертвы преступления. Пропавшие деньги ему бы простили, но жизни людей – вряд ли. Чем дольше Резидент размышлял, тем безнадежней представлялась ему ситуация. Он даже не мог объяснить, что его участие в преступлении вызвано контрразведывательной работой против преступников – она не была согласована, значит, фактически ее не было! Он просто придумал сценарий ограбления инкассаторской машины, все остальное было не имеющей отношения к делу лирикой. Все остальное было недоказуемо. Больше всего Резидент сожалел о том, что Позволил себе схалтурить при разработке плана. Если бы знать, что тот пойдет в дело, он бы не пожалел ни сил, ни времени для его доводки. Он придумал бы десяток других, гарантирующих успех и в то же время позволяющих избежать человеческих жертв сценариев. Н6 он придумал тот, который придумал. И изменить что либо было уже нельзя. Вообще то, если по чести, он должен был застрелиться. Но он был совестлив и тщеславен. Он не мог уйти, не наказав истинных виновников преступления. Он решил, насколько это возможно, исправить допущенную ошибку, закрыть брешь провала заплатой новой, более грандиозной победы. Он решил отомстить. Эту идею ему подсказал внедренный в ряды мафии агент. Так же, как Резидент, он тяжело переживал происшедшее. – Жаль было бы оставлять эту сволочь безнаказанной, – печалился он. – До суда дело не дойдет. У них все схвачено, все повязано в один узелок. Если посадят, то мелкую сошку. А эти будут благоденствовать. – В глубине души Резидент понимал, что поступает вопреки правилам. Но покончить с собой или сдаться на милость Конторы – значило умереть и избавить главарей преступного мира от заслуженной ими кары. Он не был трусом, как можно было заподозрить. Ни до того, ни после он не оберегал свою жизнь ради жизни. Он охранял ее лишь как инструмент мести. Его сломил не страх – ненависть. Он нарушил одно из главенствующих правил Конторы – он разрешил себе эмоции. Именно из за этой подмеченной психологами еще в учебке чрезмерной психовозбудимости его предлагали списать в брак. Но жаль было потраченных на учебу сил, средств, жаль было терять способного в отдельных дисциплинах, даже талантливого работника. На впрямую поставленный вопрос психологи ответили, что выявленные отклонения не всегда реализуются в поступках, что шансы невелики, что для этого требуется редкое стечение обстоятельств. Кто мог предположить, что с такими обстоятельствами через несколько лет столкнется вновь назначенный Резидент? На всякий случай его послали на второстепенный, не обещающий серьезных провалов участок. Пооботрется, проявит себя, а там посмотрим. Начальство допустило промах. Именно эта тихая периферийная жизнь подтолкнула Резидента к не санкционированным Центром действиям. Заряд его внутренней энергии не соответствовал предложенной работе. Невостребованные силы распирали его изнутри, как паровой котел пар. Чтобы не взорваться, он был вынужден искать им применения. Обыкновенный гражданин мог стравить излишки давления, мог реализоваться в необычном хобби, занятиях автоспортом или альпинизмом. Подчиненный интересам службы Резидент – только в исполнении своих прямых обязанностей. И он неизбежно стал расширять их рамки. Внешние обстоятельства лишь подтолкнули развитие событий, послуживших катализатором внутренних реакций. Резидент перестал быть Резидентом, превратившись в провинциального графа Монте Кристо. Но этой перемены, к сожалению, никто, в том числе и он сам, не заметил. Резидент стал вынашивать план мести, но не банальной – созвать преступников в одно место и взорвать всех одной бомбой, – а той, что была единственно возможной для него – он стал собирать информацию, выявлять взаимосвязи, просчитывать людей. Он, запуская прочие дела, планомерно, изо дня в день копал под намеченные жертвы. Ему нужна была громкая победа. Только она могла в какой то степени реабилитировать его в собственных (о Конторе разговор не шел) глазах. Но он не знал главного. Он не знал, что его агент соратник работает против него, что передаваемые ему, в том числе через нейтральные, не участвующие в игре источники, факты строго дозированы и интерпретированы в желаемом преступниками направлении. Резидента подводили к необходимости личного участия в операции. Поступающая косвенная информация намекала на все более грандиозные масштабы преступной деятельности. Удивительные связи расходились в регионы страны, Москву, за границу. Здесь было чем поживиться уже и Конторе. Но дело в том, что и масштабы, и связи были чистой воды дезой, назначенной для питания ума одного единственного человека. Местные мафиози ничем не отличались от тысяч подобных им. Кроме одного – они в отличие от ближних и дальних коллег знали о существовании какой то могущественной организации. Они знали о Конторе. Логика следствия не позволила Резиденту остановиться на полпути. Он разузнал очень много, но для того, чтобы вынести обвинительное заключение, ему нужно было узнать все. Он не мог более довольствоваться догадками, слухами и умозаключениями. Ему нужны были доказательства. Добыть их можно было, только находясь в гуще событий. Но вся беда была в том, что послать в эту гущу было некого. Несанкционированность операции лишала Резидента возможности опереться на материальную и кадровую мощь Конторы. У него не было людей и не было дополнительных денег. У него был только он. Резидент решился ввести в игру себя. Это было еще одно, уже необратимое нарушение. По каналам агента он внедрился в одну из дочерних организаций и не без его же помощи начал строить головокружительную карьеру. Каждый его шаг вверх по преступной лестнице требовал компромиссов. Компромиссов с законом, с совестью, с общечеловеческой моралью. Необходимость выделиться из наивно примитивной среды рядовых исполнителей вынуждала его в той или иной мере использовать навыки, преподанные в учебке. Цель оправдывала применение самых крайних, в том числе недоступных простому смертному средств. И чем больше он использовал известный ему арсенал приемов тайной борьбы, тем более раскрывал внимательно наблюдающим за его действиями мафиозным главарям Тайну. Теперь они уже не сомневались в существовании организации. Более того, они не без успеха использовали в своих корыстных целях одного небесталанного ее члена, решая с его помощью мелкие, но зачастую неразрешимые для них задачи. Резидент уже работал на преступников. Работал давно и плодотворно. Когда он догадался об истинном значении происходящего, было безнадежно поздно. Он совершил массу правонарушений и преступлений, увязнув в них, как муха в патоке. Он стал стопроцентным преступником. Он уже не мог оправдаться стоящей перед ним благородной целью, потому что ее не было. Была примитивно устроенная ловушка, в которую он шагнул, словно ослепленный факелами волк. Но даже это могло быть полубедой. Что преступления? Его работа связана с частым нарушением закона. Бедой было вольное или невольное разглашение Тайны. Этот проступок прощения не имел. Резидент был обречен на смерть, на позор, на обвинение в измене. Выхода не было. Авторитеты готовились к решающему разговору, но Резидент сам вышел на своих будущих хозяев. Его прозрение не приняло форм истерики. Все таки логики в нем было больше, чем эмоций. После нескольких дней напряженных размышлений он, взвесив все «за» и «против», принял безвыходность своего положения как свершившийся факт. Он стал изменником, к тому же нищим изменником, то есть не получившим за свою измену никаких выгод. Возможностей исхода было четыре, Первая – повиниться перед Конторой и умереть, оставаясь предателем. Вторая – покончить жизнь самоубийством, но все равно после неизбежного расследования остаться предателем. Третья – самодеятельно затеянную операцию свернуть, от Конторы все скрыть и жить себе, как прежде, до момента, пока правда тем или иным способом не выплывет наружу. Жить предателем. Но все же жить. Четвертая – довести предательство до логического конца, пойти на службу к мафии, вытребовав взамен этого максимум привилегий. То есть жить предателем, но жить в свое удовольствие. Во всех случаях предательство было неизбежным, но в последнем оно сулило значительные материальные выгоды. Если бы первый пункт обещал хотя бы частичную реабилитацию, Резидент не задумываясь избрал бы его. Но он обещал только позор и смерть. Он никогда не смог бы доказать, что действовал во благо Конторе и правосудию и в ущерб преступникам. Фактическая сторона каждым пунктом длинного перечня опровергала его слова. Единственный агент свидетель также показывал против него. Между четырьмя неизбежностями рационально мыслящий человек избирает наиболее перспективную. Глупо отказываться от тридцати сребреников, если предательство совершилось. Если все равно позор, так хоть не бесплатный. Резидент выбрал предательство с комфортом. С той же скрупулезностью, с какой выслеживал преступников, теперь он предавал свое дело. Он был профессионал и все, что делал, делал на должном уровне. Когда решение принято, сомнения должны уступить место действию. Во время очередной сходки Резидент, частично обманув, частично нейтрализовав охрану, явился пред светлые очи авторитетов и довел до их сведения свои требования. – Полное невмешательство в мою профессиональную деятельность. Мое консультационное и обучающее участие лишь в делах, которые я изберу сам. Пятьдесят процентов дохода с этих дел и ежемесячное содержание в процентах от последнего заработка. Поддержание круга знающих обо мне людей в пределах трех четырех человек высшего командного звена. В рамках этого условия – немедленная ликвидация моего агента и еще трех человек, близко узнавших меня в лицо. Это основное. Прочие мелочи в рабочем порядке. – Что мы будем иметь взамен? – спросили авторитеты. – Налаженную систему охраны. Как видите, ваша ни на что не годится, и лучшее тому доказательство, что я стою перед вами. Контрразведывательная работа против органов МВД и конкурентов. Обучение боевых групп профессиональным навыкам слежки, контрслежки и активного противостояния. Экспертиза деталей предложенных операций. Разработка каналов новых денежных поступлений при соблюдении ранее упомянутой пятидесятипроцентной пропорции в оплате. – Торговля возможна? – Торговля исключена. – Если мы откажемся? – Я покончу с собой, но предварительно с вами. Всех я, наверное, уничтожить не успею, по половину – гарантирую. Авторитеты напряглись. Они знали, что стоящий перед ними незваный визитер не блефует и не позерствует. Он обещает то, что способен реально исполнить. В его возможностях и его отношении к данному слову они имели случай убедиться. – Мы подумаем и сообщим… – Нет. Я не могу ждать. Ответ мне нужен сейчас. Завтра я начну действовать. Авторитеты покорились. И не пожалели об этом. Резидент не желал продавать свою честь задешево. Теперь его интересовали деньги, и он находил способ легкой и, что было для него принципиально, бескровной их добычи. Пятьдесят процентов дохода с предложенных Резидентом операций в отдельные месяцы перекрывали все прочие поступления организации. Ради этого стоило пожертвовать жизнями нескольких, не самых ценных, работников и не совать нос в его дела. Здесь у Резидента был пунктик. Любой интерес на тему его профессиональных обязанностей вызывал неадекватно болезненную реакцию. Двое чрезмерно любопытствующих искателей истины поплатились за свою природную любознательность жизнью. Мафиозные главари остались недовольны бестолковой гибелью людей, но возражать не посмели. Резидент не выходил за рамки первоначально оговоренных условий сделки. Тайна профессиональной жизни была его полной собственностью. Такая жесткая, неукоснительно проводимая в жизнь политика позволила Резиденту усидеть на двух стульях сразу. Он был накоротке с самыми влиятельными главарями мафии и одновременно считался не последним среди равных себе по классу работников Конторы. Теперь он старался не высовываться, не попадаться лишний раз на глаза начальству, не исполнять заданий слишком рьяно или слишком медленно. Он играл роль добросовестно относящегося к своим обязанностям середнячка. Он держался за место, которое любой другой посчитал бы ссылкой. Работать плохо он не мог: на его должность могли прислать другого. Работать хорошо опасался, чтобы не нарваться на ненужное ему повышение по службе. Любое изменение в налаженной им жизни означало бы быструю и неминуемую гибель. Более всего его тревожила возможность плановой ревизорской проверки. Он мог легко обыграть периодически объявлявшихся в регионе эмиссаров МВД, безопасности, прокуратуры. Но он бы никогда не смог справиться с тайной ревизией своих собратьев по «перу». Он не знал, в какой из следующих дней хитроумные приборы и внимательные глаза коллег возьмут его под контроль. Эта лавиной висящая над его головой проверка не давала ему возможности спокойно жить, отравляла почти сибаритское существование, напоминала о том, какой ценой он купил свое нынешнее благополучие. Опасность проверки осознавал не только Резидент, но и мафиозные главари. Они давно догадались, что лучше иметь дело с комиссией МВД, усиленной, полного состава дивизией Дзержинского, чем с одной тихой ревизорской бригадой не существующего в природе учреждения. Первые, действуя в рамках закона, вычисляют, отлавливают и передают преступника в руки закона. Их работа внешне эффектна – засады, захваты, разоблачения, – но не очень эффективна. На местах всегда остается возможность, используя наработанные связи, развалить дело до суда или, если он состоится, взять минимальный срок, переложив всю ответственность на мелких исполнителей. Организация, которую представлял Резидент, никого никуда не передавала. Она совмещала все службы государственной правоохраны в одном лице. Она вела следствие, определяла преступника, осуществляла дознание, выносила приговор и приводила его в исполнение. Только тюрем у нее не было. За ненадобностью… Довольно было вспомнить, как Резидент без угрызений совести и оглядки на закон разделался с опасными для него свидетелями, чтобы уяснить, на что способна организация в целом. Не испытывающие иллюзий авторитеты лихорадочно искали выход из создавшегося положения. И, как им показалось, нашли его. Логика их размышлений была пряма, как полет выпущенной из карабина пули. Им угрожала самая опасная за все время их существования организация. Единственно, кто мог гарантированно защитить от нее, была сама эта организация. Только она была равна себе по силе и возможностям. К ее помощи и следовало обращаться. У мафии был богатый опыт по части подкупа работников органов, призванных бороться с ней. Но в этих простеньких случаях они знали, куда, к кому и с чем идти. Нынешний ставил их в тупик. Они бы не поскупились, дали взятку, но не знали, кому ее давать. Только один человек располагал требуемой информацией. Резидент. Но он молчал, как пойманный и изжаренный прошлым летом пескарь. Авторитеты собрали внеочередную сходку. – Мы приняли решение! – объявили они Резиденту. – От тебя требуется немногое – московский адрес. – Это безумие. Контора неподкупна. – Во всякой конторе служат люди. Дай нам их координаты, остальное не твоя забота. – Я не согласен. – Твоего согласия никто не спрашивает. Ты не выйдешь из этого помещения, пока не дашь устраивающего нас ответа. Рано или поздно твои начальники хватятся своего работника и пришлют проверку. – Они уничтожат всех! – Пусть так. Они все равно доберутся до нас. Главари были глупы. Они надеялись на победу в деле, где победа не была возможна изначально. Они мыслили знакомыми им категориями милиции и иже с ней организации. Их наивность была самоубийственна. В принципе Резидент был не против. Ему было не жаль своих новых приятелей. В конце концов именно они послужили первопричиной его падения. Если им хочется коллективно умереть, он не станет им препятствовать. Давно пора подраспустить этот вконец запутавшийся узелок. Резидент устал находиться во взвешенном состоянии. Ожидание смерти становилось страшнее самой смерти. Уж лучше самая жизнь. Как и всякий изменник. Резидент был фаталистом, склонным верить в судьбу, в закон случая, в предначертания свыше. Такая вера в какой то степени снимала ответственность за содеянное в прошлом преступление, обеляла его как отступника. «Чему быть, того не миновать». А если не миновать, зачем тогда терзаться воспоминаниями, зачем перетряхивать давно ставшие историей события? Как и всякий изменник с не до конца отмершей совестью, Резидент постоянно искал в настоящем знаки, подтверждающие необратимость своего прошлого выбора. В любой момент он был готов, доверившись судьбе, поставить на кон жизнь, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте. «Орел» или «решка»? Если «решка», то невиновен и все было так, как должно было быть. А если «орел»… Этот случай был именно такой. При всей призрачности выигрыша это была все таки лотерея. И она очень устраивала Резидента. Он бы не смог покончить с собой теперь, когда его телесная оболочка привыкла к удобной для нее жизни. Но он был не против, чтобы его смерть пришла по воле рока. Он играл в очень азартную, вроде офицерской рулетки, игру. Один патрон в барабан, и револьвер по кругу. Офицеры тоже не были самоубийцами, но дуло к виску тем не менее подносили. Очень это щипало их нервы. А жизнь все равно ничего не стоила. Фронт. Сегодня жив, а завтра нет. Лучше самому приблизить смерть, чем унижать себя ее каждодневным ожиданием. Живя двойной жизнью, Резидент неизбежно раздваивался в сознании и поступках. Как предатель он желал себе безнаказанности, как воспитанный в традициях Конторы Резидент – праведной кары. Если бы он мог спастись, он, наверное, предпочел бы спастись. Но его желаний не спрашивали. И выхода не оставляли. В любом случае, откажись он или согласись, он засвечивался перед Конторой. В любом случае его ждала ревизорская разборка. Но в предложенном варианте ей предшествовала азартная игра. В принципе он играл беспроигрышно, потому что достигал желаемого в любом случае. Если допустить невозможное, что дело выгорало, то он обретал страховку высокого покровителя, что позволяло хоть на какое то время расслабиться. Если проваливалось – он терял жизнь и вместе с ней изматывавшую его душу муку ожидания. Уж лучше так! Больной зуб или лечат, или рвут с корнем. И еще он был бы очень рад увидеть, как Контора вычищает его нынешних приятелей, унизивших его самолюбие дважды, когда вынудили предать Дело и когда заставили принять угодное им решение. Они сами пожелали получить то, что получат. Это их выбор. А в такой компании и помереть не жаль. Не вдаваясь в детали, Резидент указал три известных ему в управлении личности. Наверное, это нельзя было назвать предательством в чистом виде. Скорее это был хитрый стратегический ход – отступить, чтобы заманить противника в ловушку, из которой он никогда не сможет выбраться. Они узнают о Конторе больше, чем знают, но лишь на несколько дней. Потом они умрут, и Тайна останется Тайной. К разработке деталей операции Резидент не приложил ни грамма своих усилий. Зачем выполнять пустую работу? Зачем изображать то, что обречено на неуспех? Пусть разбираются сами. Сняв практически всю воровскую кассу и часть прибыли с еще не завершенной сделки, эмиссар авторитетов отбыл в Москву. В глубине души Резидент надеялся, что затеянное дело провалится, не начавшись, что эмиссар не решится предпринять сколько нибудь решительные действия, а если решится, то отступит при первой же неудаче. И все останется как есть. О возможном выигрыше Резидент почти не думал. Раньше небо обрушится на землю, чем работник управления вступит в сговор с преступным миром. Он все же верил в святость устоев Конторы. Его пример был исключением, а не правилом. Иначе быть не могло. Резидент ошибся дважды. Эмиссар не отступил. Более того, сговор состоялся, и небо осталось там, где ему должно быть! Случилось то, что случиться не могло никогда! Неизвестно где, когда и с кем встретился авторитет, но в итоге через надежного курьера он передал устное (а кто бы ему хоть букву написал!) добро и хорошо продуманную схему конспиративной, в две стороны, связи. Вначале Резидент засомневался в добросовестности столичного визитера – поди, мотает по московским кабакам и гостиницам назначенные для взятки деньги, а взамен гонит липу. Оттого и курьера прислал, а не сам приехал. Потом заподозрил контригру Конторы; Выяснят все, что хотят, и прихлопнут мышеловку, плотно забитую добычей. Скорее всего так и есть. Но через сутки эмиссар погиб в дорожно транспортном происшествии, так и не успев открыть инкогнито завербованного московского агента. Случайный «КамАЗ» разутюжил его «Жигули», как сброшенная с девятого этажа пудовая гиря – куриное яйцо. Резидент понял больше, чем остальные. Человек из Конторы убрал единственного знающего его свидетеля, оставив только каналы обезличенной связи. В Москву уходили деньги, очень приличные деньги. Обратно поступала информация, которая этих денег стоила. Заказ – оплата – исполнение. Все это могло означать только одно – свершенное не было уже блефом! В сердце Конторы объявился предатель. Предатель, работающий в паре с другим предателем! Странно, но от того, что он перестал быть в единственном числе. Резидент не ощутил облегчения, но одну только горечь. Он словно освежил в памяти те, с годами забытые ощущения и пережил их с новой силой. Он победил, но не испытывал чувства торжества. Шумно отпраздновав победу и заодно поминки по безвременно усопшему сотоварищу, мафиозные главари взялись за дело. Обеспечившись надежными тылами, они стали действовать с большим напором. Дела пошли в гору. Внешне жизнь Резидента обретала все более благополучные формы. А в его внутренний мир, кроме него, никто заглянуть не мог. Он жил так, как жил. А остальное не ваше дело! Все изменилось после банально книжного «к вам едет ревизор» сообщения конторского человека. Резидент нимало не обеспокоился. Заранее известная ревизия не ревизия – фарс. Она может найти лишь то, что ей позволят найти. По крайней мере так думал Резидент. Но в дело вмешался случай и… Контролер. Противостоя неожиданно объявившемуся противнику, Резидент предпринял все, что должен был предпринять, то есть много больше, чем смог бы простой смертный. Он находил самые нестандартные ходы, но каждый раз проигрывал. Наверное, в этой фатальной череде неудач был свой роковой смысл. И он догадывался, какой. Он утратил веру в свою правоту, превратившись в противоположность самому себе. Он потерял право на везение. Теперь судьба благоволила к его противнику. Он стал для нее нелюбимым пасынком. В какой то не замеченный ни им, ни другими момент Резидент капитулировал. Нет, он не прекратил борьбы. Он продолжал исполнять свои функции как должно. Он анализировал быстро меняющуюся обстановку, принимал единственно верные в данный момент решения, но, и это было, пожалуй, самым главным, не доводил их до логического завершения лично, а перепоручал своим, заведомо менее опытным подчиненным. Он избегал прямого противостояния с Контролером. Он не боялся оказаться слабым. Он опасался узнать в своем противнике самого себя. Того, прошлого, честного и азартного Резидента. Подчиняясь разрастающемуся комплексу вины, он утрачивал столь необходимую ему бескомпромиссность. Он терял хватку. Его драка с Контролером стала игрой равных по силам гроссмейстеров. Соревнованием изощренных умов. И поэтому это была борьба, не имеющая завершения. Гроссмейстеры не умеют ставить точку. По настоящему выиграть может только гладиатор. Его победа абсолютна, потому что его противник уничтожается физически. Переиграть бой с ним уже невозможно. Именно на этот подводящий черту под интеллектуальным противостоянием акт физического уничтожения Резидент решиться не мог. Он не пошел на анатомический, с понятным результатом допрос – он перепоручил расстрел Контролера другим, хотя обязан был довершить дело лично. Он явно избегал острых, ранящих душу углов. Каждый раз загнав противника в щель, он оставлял ему шанс, пусть призрачный, один на миллион, но все же шанс на спасение. Он пытался переложить ответственность за последнее мгновение чужой жизни на судьбу. В этом была его слабость. Это было пусть не очень видимой, но главной причиной его поражения. Когда случай свел в последнем противостоянии, когда для физической победы было достаточно нажать на курок, Резидент первым опустил оружие. Он не чувствовал уверенности в своей правоте. Он не мог судить другого, заведомо невиновного человека, будучи сам преступником. Он не решался убить того, кто более него заслужил право на жизнь. Резидент проиграл бой задолго до того, как его начал. Он не сумел превратиться в настоящего врага. Он все таки не смог до конца предать свои годами воспитанные идеалы. Планируя и совершая очередное преступление, он как бы играл понарошку. Когда «понарошку» кончилось, он потерпел крах. Его поражение было запрограммировано им самим. Он был своим главным противником. И он выиграл. И он проиграл. Теперь, сидя на даче в ожидании своих бывших дружков, он ни о чем не сожалел. Он вдруг почувствовал огромное облегчение. Как будто вернулся из дальней разведки в свой старый обжитой окоп, к своим дорогим друзьям. «Наше дело правое, враг будет разбит, победа за нами!» Все просто, однозначно и не имеет других истолкований. Вот этого ощущения «правого дела» ему не хватало все эти благополучные и жирные годы предательства. Его не научили жить для себя, и всякий пирог, который нельзя было слопать пополам, отдавал горечью. Он долго жил в чужом блиндаже, очень уютном, теплом и сытом, но чужом. Он попал туда не по своей охоте – так сложились обстоятельства. Но теперь все в порядке, теперь он там, где надлежит быть. Он вернулся в строй! И хотя здесь, на даче, он тоже был в единственном числе, это было другое одиночество. Это было одиночество бойца, оставшегося прикрывать отход своих товарищей. Здесь его последний рубеж, здесь ему принимать бой и смерть. Но его смерть – это не просто смерть, а продолжение чьей то жизни. Хоть даже Контролера. Жизнь не задалась, так хоть смерть удастся! Но и смерть у Резидента такая, какой он желал, не получилась. Видно, использовал он лимит отпущенного ему жизнью везения полностью. На пустяки использовал – на благополучие, на деньги, на преступную карьеру. Не дала ему судьба последнего облегчения. Глупо он умер, как и жил. Бандиты объявились вечером. Подъехали на четырех машинах, взяли дачу в кольцо, крикнули в мегафон: – Слышь, выйди, поговорить надо! – А ты сам подойди – коль надо, – отвечал Резидент, готовя к бою свой арсенал: автомат для дальнего боя, пистолеты для ближнего и еще консервный нож. Он хоть и консервный, но в умелых руках животы вскрывает не хуже банок. С таким арсеналом не уложить взвод противника – непростительный грех! – Кончай ломаться! У нас дела всего на три минуты! – По кустам под прикрытием разговоров к даче подбирались боевики. – Давай давай, ребятки, поближе ползите, – подбадривал их шепотом Резидент, – у меня с патронами напряженка, мне наверняка бить надо, одна штука – одна жизнь. – Ну и черт с тобой, – безнадежно вздохнул человек с мегафоном. – Начинайте! Боевики остановились, затаившись за случайно подвернувшимися укрытиями. Они даже не пытались подлезть со слепой, где не было окон, стороны, как предполагал Резидент. Они просто лежали и ждали. Подкрепления или сигнала к атаке? Чего? Из за ближнего холма лязгая гусеницами, выползали два бульдозера. – Не передумаешь? – еще раз на всякий случай спросил координатор боевых действий. Резидент, больше полагаясь на удачу, чем на свое умение, выстрелил. Пуля ударила в мегафон. Координатор упал, выматерился, махнул рукой. Бульдозеры подняли отвальные ножи до уровня кабин и двинулись в сторону дачи. Они шли не торопясь, тяжело переваливаясь на кочках, разбивая и подминая под гусеницы заборы, случайные деревья и кусты. Стрелять было бессмысленно. Окна кабин были прикрыты недоступной пулям броней металла. “Все таки чему то я их научил, – подумал Резидент, – не желают подставляться под пули, хотят выдавить меня из убежища на улицу, а там из за укрытия расстрелять, словно «кабана» на стенде. Возможно, попытаются взять живым. Засадят по пуле в коленные чашечки и в локти и утащат в стоящий неподалеку медицинский «рафик». Не так уж глупо, если иметь дело с любителем. Резидент не был любителем. Он знал, когда надо бороться, а когда это бессмысленно и даже на руку врагам. В данном случае это было бессмысленно. Единственное, что он мог сделать, это не позволить взять себя живым. Он проверил пистолет, развернул его дулом к себе. «Одна пуля – один поверженный враг», – вспомнил он давнее стрелковое наставление. Один враг! Грустные ассоциации. Но, наверное, справедливые. Раздвоенность не может продолжаться вечно. Рано или поздно ей приходит конец. Резидент взвел курок. Рокот моторов стал ощутимо близок. Заметно подрагивал под ногами пол, дребезжали окна. Очень жаль, что все случилось именно так, подумал Резидент и нажал на курок. За гулом моторов выстрела никто не услышал. Бульдозеры сдвинулись, смяли хрупкие стены, перемололи гусеницами обломки досок, стекол и кирпичей. В этом последнем бою Резидент не смог уничтожить ни одного противника. Он умер один. – Обязательно найдите тело, – распорядился человек с мегафоном и сел в подошедшую машину.