Балалайка

— Нет, — отвечает купец, — балалайка штучная, ручной работы. Звук в ней серебристый, за душу трогает. Счас таких не делают. За копейку ее продавать — мастера срамить.

Поторговался еще Ванька, повздыхал, да и пошел к сынам. Пришел и говорит:

— Все я вам, сыны, отдал — и дом, и скотину, и землицу. Остались у меня рубаха, лапти да крест нательный. Живите в радости, сытости и довольстве, а мне, будьте добреньки, дайте денежку, балалайку отцову обратно купить. А больше я вас ни о чем до самой смертушки просить не стану. И даже на гроб для меня тратиться не надо — закопайте как есть, потому как мне все едино будет, что доски сосновые, что земля сырая.

Растрогались сыны, пожалели тятьку.

— А сколько тебе денежек надобно, батька?

— Так рубль серебром и еще полушку, чтобы струнки новые поставить.

Посудили братья, порядили.

— Нет, — говорят, — кабы ты борону купить удумал или бычка, на худой конец самовар медный, мы бы со всей душой. Ты помрешь, мы их в дело наладим. А балалайка — это баловство. От ней в хозяйстве прибытку никакого. Нам на балалайке тренькать некогда. Нам надобно хлеб растить, детей кормить, медь-серебро копить.

— Да на что мне борона или самовар? Мне балалайка надобна. Нельзя мне без балалайки, — чуть не плачет Ванька, — я бы детишкам вашим играл, частушки потешные пел.

— Нашим детям частушки ни к чему. Им надобны каша погуще да порты покрепче. Твоей музыкой голый зад не прикроешь и брюхо не набьешь. Вот так.

— Что ж вы, сыночки, отца родного не жалеете?

— Вовсе ты, тятька, в глупость впал! Ну зачем тебе балалайка? Тебе помирать не сегодня-завтра, а ты музыку играть наловчился. Ступай себе на печку шептунов в овчину пускать. А нам боле по пустякам не надоедай. А то зашибем.

— Да как же так? Как я без балалайки? Нельзя мне без нее, — хнычет тихонечко Ванька, слезами в бороду капает, сынов за подолы рубах тянет. — Помилосердствуйте, сыночки. Пожалейте старика. Дайте денежку на балалайку. Нельзя мне без нее…

Надоел совсем. Стукнули сыны тятьку кулаком в ухо да и в другое, чтобы не канючил, душу не теребил. Схватили под микитки и забросили на печь, с глаз долой.

Больше Ванька с печки уже не слазил. Враз одолели его болячки да хвори разные. Стали у него ноги дрожать и руки дрожать, да так, что самокрутки скрутить нельзя, корки хлебной удержать невозможно. Глаза бельмами заплыли, видеть перестали. По коже шелуха да короста пошла. Совсем дряхлый Ванька стал. Лежит, охает да стонет целыми днями:

— Ой да ой. Оо-о-ох! Жизь моя горемычная…

Но среди стонов и охов нет-нет да вспомнит про балалайку заветную. Нельзя ему без нее. Никак нельзя!

Как затихнет Ванька, сыны на приступочку встанут, овчину толкнут, крикнут:

— Помер, что ли?

Ванька поднимет голову да и снова упадет. Сыны сплюнут, выматерятся и дальше пойдут. Ну живучий тятька! Уж как скелет высох, в гроб краше кладут, воняет, как рыба тухлая, — а все живой!

И только младшенький сынок то воды ковшик принесет, то хлебца. Но только Ванька ни хлебца не ест, ни воды почти не пьет. Видно, совсем помирать собрался.

— Может, тебе репы пареной или пряника медового? — спрашивает сынок младшенький. — Может, тебе соломки под бок набросать для мягкости?

Ничего Ваньке не надо, только балалайку отцову услышать, струнку пальцем тронуть.

Отправился тогда сынок младшенький к купцу.

— Дай балалайку хоть на денек. Помирает батька, балалайку просит. А как он помрет, я тебе ее верну.

— Я бы дал, да убыток терпеть не могу, — отвечает купец, — вот кабы у тебя рубль серебром был, тогда я всей душой.

— Нет у меня денег. Ничего нет.

— Не может такого быть. У каждого человека что-то да отыщется. Не деньги — так мануфактура какая, не мануфактура — так знакомцы в суде или околотке, не знакомцы — так сестрица-раскрасавица, не сестрица — так руки собственные. Пойдешь ко мне в услужение на год — отдам балалайку. Работать будешь за харчи да за спасибо. Если согласный — бери балалайку сегодня на день, а через год насовсем.

На том и порешили.

Взял сынок Ванькин балалайку, в тряпицу завернул, под рубаху сунул и понес домой.

Ночью, когда братья уснули, развернул и стал тихонечко пальцем по стрункам тренькать. И такая музыка у него нежная, такая сладкая выходила, что даже мыши в подполье скрестись перестали.

Услышал Ванька на печке балалайку, замер, думал — померещилось. Вынул голову из-под овчины — нет, точно, играют струнки, переливаются звуком, словно звездочки в небе.

Тень-тень-трень-тень-тень…

Защемило, защипало глаза. Хорошо-то стало, спокойно. Вернулась тятькина балалайка. Плачет Ванька, слезы на печку капают, и будто горечь с ними выходит. По капельке. По капельке.