История высоты № 6725

Рядовых бунтовщиков расстреливали пачками, но перед казнью каждый успевал указать две‑три фамилии сослуживцев, состоящих в заговоре. Толпа напирала, как вода в половодье… Вымотавшиеся служащие контрразведки для удобства в работе разбились на команды. Пять писарей записывали в толстенные гроссбухи фамилии вновь прибывших солдат и младших офицеров. Пять жандармских фельдфебелей готовили подозреваемых к допросу, выбивая передние зубы короткой зуботычиной. На языке следствия это называлось «акцией предварительного устрашения». Пять фельдшеров актировали выбитые «в результате случайного падения лицом на порог» зубы.

Пять следователей раздавали бланки «чистосердечного признания», отпечатанные типографским способом, где подробно перечислялись преступления, совершенные подозреваемыми. В бланке оставались пустыми лишь графы «известные мне заговорщики» и «в чем и подписуюсь». В графе «в чем и подписуюсь» офицеры расписывались, неграмотные солдаты ставили крестики.

Упорствующих злодеев отволакивали в «Отдел специальных методов дознания», где показывали хромированный «испанский сапог». В действии. Упрямцы моментально осознавали бессмысленность дальнейших препирательств и, хромая, возвращались к следователю, где с удовольствием подписывали чистосердечное признание.

После скрепления подписью бланка «признание» подозреваемый превращался в обвиняемого и предавался военно‑полевому суду.

Судья внимательно смотрел на бумагу – все ли подписи и печати проставлены, – потом на лицо обвиняемого. В зависимости от того, нравилось ему это лицо или нет, он приговаривал обвиняемого к расстрелу или повешению. Приговоренному вручали листок с утвержденным цензурой последним словом. Он говорил: «Я был плохой солдат… Спасибо императору!» Писал домой прощальное письмо по двум, опять‑таки утвержденным, образцам на выбор. Говорил завизированный текст последнего желания «Покурить бы!», делал две затяжки, передавал горящую сигарету следующему и шагал в соответствии с приговором либо налево к кирпичной стене, либо направо под коромысло штабной арки. Без всякой волокиты. Пять капелланов бормотали «Аминь!» и снимали с покойников казенные нательные образки. Контрразведка действовала слаженно, обрабатывая до двух единиц заговорщиков в минуту.

Наконец в контрразведку заявился командующий.

– О чем вы здесь думаете! – заорал он. – На фронте не осталось солдат! Орудия стоят без прислуги! Воевать некому! Вся армия топчется в вашем дворе! За двое суток на передовой убито лишь четыре человека! Позор! Как я такие потери объясню генералиссимусу?

Служащие контрразведки засуетились.Подозреваемых, обвиняемых, приговоренных, конвоиров и конвоиров тех конвоиров перестроили ровными колоннами в поле.

– Кто воевать будет, мерзавцы! – буйствовал командующий, прохаживаясь вдоль строя. – Пригрелись под крылышком контрразведки. Развели каникулы. Разнежились, как гимназистки! А кто будет императору победы добывать, кто будет на передовой вшей кормить?

Сучьи дети! А? За легкой смертью подались? Сволочи!

Культурненько хотите подохнуть? В чистоте, под музычку? А вот это видали? – показал командующий войсками кукиш. Все стали с почтением смотреть на кукиш его превосходительства.

– Я вам спокойно помереть не дам, мерзавцы! Такую смерть заслужить надо! Как орден! А ну, марш все на фронт! А ну‑ка, быстро!

Войска повернулись кругом и разом с левой ноги зашагали на фронт, сильно сожалея, что не довелось умереть по‑человечески.

– Но заговор. Но улики… – осмелился возразить начальник разведки.

– А воевать кто станет? Кто в окопах подыхать станет? Ты? – резонно спросил командующий.

Начальник разведки воевать, тем более погибать не хотел.

– Ты мне солдат не трожь. Ямы и офицерами заполнять можно.

Такого барахла не жаль! А солдат не трожь! – приказал командующий.

Трое последних суток тюрьму контрразведки заполняли исключительно офицерами. Наверное, поэтому в последствии, во всемирную историю этот эпизод вошел под названием «Большой офицерский заговор».

* * *

Из столицы, почуяв крупную поживу, потянулись к фронту следователи по особо важным делам. Они толпами слонялись по контрразведке, выслушивали, выспрашивали, высматривали, вынюхивали, устраивали шумные свары при дележе перспективных – то есть обещающих очередной орден или звание – дел. Наибольшим вниманием пользовался капрал. Особо важные следователи увивались перед ним, как прыщавые юнкера перед театральной шансонеткой. Они доставляли ему в постель взбитые сливки, горячий шоколад и свежие армейские сводки, в которых он разыскивал фамилии заговорщиков.

За предоставленные услуги капрал ежедневно расплачивался двумя свежими именами, на которые следователи набрасывались, как шакалы на обглоданную лань.

Если сливки были взбиты недостаточно или шоколад прохладен, капрал обижался и молчал до ужина.

– Что вы с ним цацкаетесь?! – поначалу сильно удивлялись местные следователи, не имевшие юридического образования. – Отдайте его фельдфебелям, они выбьют из него сто тысяч имен!

Капрал, каким‑то образом узнавший о публично высказанном ему недоверии, страшно расстроился и незамедлительно вспомнил три фамилии внедренных в контрразведку агентов. Следователям заложили руки.

– Вы что, не понимаете, что он валяет дурака? – искренне удивлялись уличенные в связях с противником местные следователи.

– Вы что, с ума посходили? – громко возмущались они, когда на их телах закрепляли электроды.