Как мужик счастье искал

Я полнел не меньше чем на фунт ежедневно. И в жире моем, как черви в гнилом мясе, заводились все новые страшные болезни. Меня лечили сто лучших докторов, и от их пилюль и клистиров я страдал еще больше. Мои страдания произрастали как ком. Сам кардинал посетил меня и, видя муки мои, плакал. И произвел меня в святые.

Десять учеников пришли ко мне и, приняв обет, стали страдать подобно мне.

Первый умер через неделю от заворота кишок. Второй через месяц от вставшей поперек горла рыбьей кости. Третьего задушили пьяные проститутки. Четвертый просто умер. Двоих зарезали цыгане. Двое спились и теперь попрошайничают на церковной паперти. Еще один набросился на кардинала, приняв его, с пьяных глаз, за эфиопку. Его убили солдаты охраны. Последний умер вчера от внезапного разрыва желудка. Я остался один.

Иди ко мне в ученики.

— Ладно, — согласился мужик. — Я остаюсь.

И подумал так: я искал счастье, а нашел муку, которая лучше лучшего счастья. Так не все ли равно мне, как оно будет прозываться? Пусть сахар хоть дерьмом кличут, лишь бы он сладким был. Кто же от сытости добровольно уйти захочет!

В первый день мужик еды съел больше, чем за всю свою жизнь. Даже если от мамкиного молока считать. Во второй съел больше, чем в первый. А в третий больше, чем в первый, во второй и за всю свою жизнь.

В первый день был счастлив мужик безмерно. Во второй день — очень счастлив. А в третий просто счастлив. На четвертый день у мужика заболел живот. Сидел он в кустах возле скита и удивлялся.

— Какая-то ерундовина получается. Лебеду пополам с крапивой жрешь — брюхо пучит. Поросят с индюшками — тоже пучит. Понятно, там с голодухи кишка кишку ест. А здесь с чего?

Посидит мужик в кустах, повздыхает и опять за стол идет. Посидит за столом — и опять в кусты. Избегался совсем, измаялся, ноги истер. Перенес стол в кусты. Сидит. Ест. Остановиться не может.

— Ну что, мужик, — кричит из скита отшельник, — хорошо тебе?

— Ой, худо мне, — кряхтит мужик в ответ. — Ой, худо! Уж так худо, что сказать не могу…

И хлоп, отправляет в рот фазанье крылышко.

— Ой-ей, счас кишка из брюха выскочит! Ой-ох… И хлоп, еще одно крылышко съедает.

— Ну все, — говорит отшельник, — быть тебе святым.

— Ой, не хочу быть святым, ой, не хочу… — орет мужик и живот обеими руками держит.

А зубами со стола окорок копченый тащит.

— Ой, да что же это за счастье такое погибельное! Ой, да лучше умереть мне на этом месте… А сам окорок жрет.

— Ой, отпусти меня, барин, домой, силушки моей нету…

И окорок квасом запивает.

— А вот когда поешь все, когда выпьешь все, тогда отпущу, — говорит отшельник.

Мужик бух на колени.

— Помилосердствуй, барин! Да разве же мыслимо все это одному съесть, не околевши! Ты лучше отпусти меня, я до деревни доскачу, мужиков да баб кликну — мы миром зараз управимся.

— Экий ты дуралей, — отвечает отшельник. — Это тогда не мука будет, а обжорство. Мне продукт для святого дела даден, а не для того, чтобы рвань голопузую откармливать. Мне кардинал за такое мотовство голову свинтит. На-ка вот, лучше откуси.

И пихает мужику в рот мармеладину — холодец такой сладкий.

— Что же ты надо мной измываешься? — плачет мужик слезами горючими. — Что же мучишь меня, ирод? И что я тебе такого плохого сделал?

— Ты же сам хотел, — отвечает отшельник, — сам обет принял, сам же за стол сел, я тебя не неволил.

— Так я же через то изобилие счастье желал добыть. Я же думал — в брюхе оно, счастье-то.

— Ну?

— А какое же это счастье, когда я второй день срамом сверкаю по причине полной невозможности порты надеть. Неправильное оно, твое счастье.

— Знал бы я, что ты такой нытик, ни за что бы тебя в ученики не взял, — заявляет отшельник. — Наше дело усердия требует, труда большого. А ты мало что дурак, еще и лентяй первостатейный.

Тут совсем мужик взбеленился.

— Ах ты, — говорит, — сучий валенок! Ах ты поросячья харя! Наел щеки, что глаз совсем не видать, и меня попрекаешь! Страдальца из себя корчишь. Удумал же такое — «Чем больше продукта переведу и девок перепорчу — тем святее стану»…

А вот хрен тебе, а не святость!

И показывает мужик святому отшельнику кукиш.

— Ну а это уж вовсе неприлично, — говорит отшельник и нос свой от фиги воротит.

— Нет, ты посмотри, — орет мужик и сует ему фигу в самые что ни на есть глазки.

— Я, вижу, в тебе ошибся, — говорит отшельник. — Ступай отседа. Не дано тебе через муки счастье познать.

— А видал я твое счастье, — говорит мужик и такое заворачивает, что на бумаге уместить нет никакой возможности.

Отшельник аж затрясся весь.

— Я, — кричит, — с тебя обет снимаю. Пшел вон! А ложку серебряную с. вензелями, что ты со стола слямзил, — верни!

— А вот еще раз хрена тебе, — говорит мужик. — Не получишь ты ложки через вредность свою. Я ее внукам снесу в подарок.

И хлоп дверью.

Отшельник совсем в злобство впал. Щеками трясет, встать хочет, только ему живот мешает.

— Ах так, мужик, — кричит вслед. — Тогда именем господним я тебя, и детей твоих, и внуков, и правнуков до восемнадцатого колена проклинаю на веки вечные! Аминь!

Тут, конечно, мужик не стерпел, вернулся. Голову в окошко засунул:

— А на проклятье твое мне три раза тьфу, — говорит. И плюет отшельнику прямехонько на макушку.

— А если ты еще какую пакость мне учинить вздумаешь, я тебе, несмотря на твою святость, здоровенных плюх навешаю, так и знай!

Повернулся и пошел себе.

А у отшельника, говорят, случилась от пережитого потрясения полная потеря аппетита. Месяц он вовсе не ел, животом и щеками опал. И через то совсем потерял свою святость.

А мужик все шел и удивлялся: странная штуковина жизнь — ничего нет — плохо, все есть — опять плохо! Где оно, счастье?

И дошел он так до царства одного. Небольшое премиленькое царство. Деревеньки чистые, хаты черепицей крыты. Навоз и пьяные на дорогах не валяются. Скотина гладкая, и на каждой колокольчик висит. Прелесть что за царство. Только порядки в нем совсем странные. Едва мужик за шлагбаум пограничный зашел, его с боков два жандарма хвать и в околоток сволокли. А в околотке не пристав сидит, не квартальный, а сам царь.

— Здорово, мужик, — горит царь и корону приподнимает. — Как тебе мое царство-государство понравилось?

— Так не видал я твово государства, — отвечает мужик. — По причине того, что мне твои держиморды оба глаза подбили и я, кроме своих синяков, ничего разглядеть не могу.

— Это чего это вы так гостя встречаете? — удивляется царь. — Это просто даже свинство — так гостя встречать!

— Никак нет, — рапортуют жандармы, — это сам мужик о пограничный столб споткнулся и обоими глазами на кочку упал.

И хрясь мужика кулаком по уху да по второму. Чтоб не болтал лишнего.

— Ну вот, видишь, — говорит царь. — Что ж ты на жандармов моих понапраслину возводишь? Они у нас ребята воспитанные, с душой нежной, ранимой. Зачем их расстраивать?

— Чего-сь? — переспрашивает мужик, потому что в ушах у него звон стоит. И через то он, что царь говорит, не слышит.

— Ну вот ты и слушать меня не желаешь, — обиделся царь. — Разве ж так добрый гость поступает? — и говорит жандармам: — Оттащите-ка вы его в подвал, а после во дворец. Мы с ним поближе потолковать желаем.