Кровь за кровь

А потом на ту же сторону продал, причем дороже, чем купил, так как продавал уже строителя. Новое место было не сахар. Вкус которого Сергей давно забыл. На новом месте Сергей работал в бригаде себе подобных. Они работали в горах, сооружая бункеры и какие-то укрепления. Новое место было плохо тем, что за невыполнение нормы здесь били. Били публично и жестоко. Несколько раз били и Сергея. За то, что он заболел и работал вполсилы, за то, что допускал в работе брак.

В бригаде поговаривали, что после того, как они закончат работу, их убьют, чтобы они никому ничего не могли рассказать. Но Сергей в это не верил. Они не могли никому ничего рассказать, так как не знали, где и что строили. А самое главное — они стоили денег, а чеченцы деньгами не разбрасывались, деньги уважали.

Они не убьют их. Они их перепродадут.

И так и случилось. Зимой, когда работать стало затруднительно, бригаду распродали. Сергей попал в высокогорную деревню, где помогал пасти стадо баранов. Здесь ему нравилось, здесь он был почти один и почти предоставлен сам себе.

О событиях, происходящих в стране, Сергей ничего не знал. И ловил себя на том, что знать не хочет. Зачем бередить душу. Надо жить. Пусть даже так, как он живет.

Надо жить одним днем и быть им счастливым.

На исходе осени за Сергеем приехали на машине, засунули в багажник и повезли в неизвестном направлении.

«Значит, опять продали, — понял он. — Жаль, здесь было хорошо. Интересно, каким окажется новый хозяин?»

Машина несколько раз останавливалась, хлопали дверцы, кто-то кого-то приветствовал, приглашал в гости. Потом все уходили в дом и долго не возвращались. Все это время пленник лежал в багажнике. И даже был рад, что о нем забыли.

Вечером багажник открыли.

— Выходи.

В стороне стояли дети и смотрели на худого, заросшего русского, неуклюже выбирающегося из багажника.

— Пошли.

Сергей пошел, куда ему указали. Он давно уже привык подчиняться.

— Стой здесь.

Сопровождающий зашел в дом. Сергей стоял во дворе один и думал, будут ли его сегодня кормить и где устроят на ночь. Если в сарае со скотиной, то, наверное, будет холодно.

— Иди сюда.

Сергей поднялся в дом, прошел по коридору, шагнул в открытую дверь.

В комнате за столом сидели два молодых чеченца и… Сидела его мать.

— Сынок… — тихо сказала мать.

Сергей стоял, не испытывая никаких чувств. Он отучился от чувств, потому что только так можно выжить. Он лишь спросил:

— Это ты?

— Я. Это я, — всхлипнула мать, испуганно оглядываясь на чеченцев.

Один из них приподнялся и махнул рукой в сторону двери.

— Забирай его. Забирай, пока я не передумал.

На столе лежали какие-то цветные бумажки. Зеленые бумажки. Много зеленых бумажек.

Мать подбежала, вцепилась в сына, поволокла его на улицу.

— Пошли, пошли, сынок, — быстро говорила она. Побежали, сели в какую-то полуразвалившуюся, с дырами от пуль и осколков «Ниву».

— Поехали побыстрее.

— А они разрешили? Точно разрешили? — спросил Сергей. Потому что мать могла не знать, что без разрешения хозяина нельзя покидать двора его дома. Что за это могут убить.

— Разрешили, сынок. Разрешили.

Машина тронулась с места.

— Почему они меня отпустили?

— Я выкуп за тебя дала.

— Откуда у тебя деньги?

— Мы гараж продали и бабушкину квартиру. Теперь она живет у нас. И ты будешь…

И мать снова расплакалась…

Дома Сергею вначале было немного непривычно, типовые пяти- и девятиэтажки казались ему неестественно высокими, потому что за последние несколько лет он не видел зданий выше двух этажей. Звук повизгивающего на поворотах трамвая был странен. Мужчины с чисто выбритыми лицами и женщины в мини-юбках вызывали оторопь.

Но все равно ему было хорошо. Он спал, сколько хотел, и ел, сколько влезет. В военкомате ему вручили новый военный билет, медаль «За отвагу» и какие-то, причитающиеся за участие в боевых действиях, деньги. В городской администрации подарили ценный подарок и обещали похлопотать насчет квартиры.

Говорили с ним все очень ласково. Как с тяжело больным человеком.

Прошлое отступало. Хотя довольно часто он просыпался в ужасе от того, что проспал, что не вышел на работу или что хозяйская корова по его вине сломала ногу. Но потом быстро соображал, что лежит дома в своей постели, и успокаивался.

Он — здесь. Назад возврата нет.

И можно жить. Просто жить…

Потом он стал замечать какое-то легкое, еле уловимое раздражение близких. Слышал, как часто стала о чем-то вздыхать и плакать мать. Слышал их перебранки с престарелой бабушкой.

— Куда ты девала мой платок? Он тут был. Вот когда я жила одна, у меня все лежало на своих местах. И не надо было искать. Зачем только квартиру продали…