Аннотация

По указанию государыни Екатерины Алексеевны Карл Фирлефанц, хранитель сокровищ царских, и сын его Яков сопровождали обоз с драгоценностями из императорской «рентереи». Напали на них в дороге лихие люди. Только «атаманы» у этих разбойников не простые: саксонский ювелир Гольдман да отставной капрал Фридрих Леммер. Опознали их позже в Санкт‑Петербурге и Карл, и Яков. А отчаянный Леммер Якова еще и унижать взялся! Дуэль при шпагах – другого варианта нет! Только вот победителя ждет не слава и восхищение красавиц, а императорские казематы… И Мишель Фирфанцев в смутные годы Гражданской войны тоже с расхитителями государственной казны вынужден сражаться. Жизнь у него вообще сложная: то в финской тюрьме окажется, то в польский концлагерь угодит. А сокровища государевой «рентереи» на миллиард царских рублей по‑прежнему не найдены. Вроде вышел Фирфанцев на след пропавших драгоценностей, а они опять растаяли как дым… И в наше время Мишель‑Герхард фон Штольц, он же Мишка Шутов, ищет следы тех же самых сокровищ. Только без особой удачи. Точнее, наоборот, с кучей неприятностей: его обвинили в убийстве академика Анохина‑Зентовича, милиция ею «прессует» и угрожает совершенно конкретно. В общем, как ни говори, а всегда тяжело жилось в России честным мастерам сыскного дела!

Андрей Ильин

Мастер сыскного дела

Глава 1

Худой сон Карлу приснился – будто стоит он на площади Красной, сам ни жив ни мертв, а вкруг него честной народ подобно морю волнуется, гудит – крови ждет. Пред ними, под самой стеной – помост, на помосте – плаха, вкруг плахи палач в длиннополом кафтане топчется – вострым топором играет. А подле плахи, на коленки опустившись да голову на колоду положив, старик стоит в дорогом платье иноземного покроя – государев ювелир и хранитель сокровищницы царской, что Рентереей прозывается, – Густав Фирлефанц. Батюшка его…

И знает Карл, что вот теперь тятеньке его голову рубить станут, и на помощь броситься хочет, да не может, оттого что ноги его будто к земле приросли.

Стоит – глядит, да видит, как палач, на ладони поплевав, топор свой вознес, да крякнув, – на колоду опустил.

Хряснул топор по деревяшке да по шее батюшки его.

Отпрыгнула голова.

Покатилась по помосту…

Свят, свят!!

Да только батюшка его, Густав Фирлефанц, головы своей лишившись, не упал, а вдруг, оперевшись на колоду, встал, поднялся на ноги да, как есть, безголовый, руку правую простер и стал манить пальцем к себе Карла. И была на плечах его, там, где шее быть надлежит, – пустая дырка, а голова, под помостом в грязи валяясь, рожи корчить стала да громко звать:

– Иди ко мне!

Кричит, гримасничает голова.

Тут жуть одолела Карла, так что волосы под шапкой зашевелились, будто живые, и хотел он, себя не помня, прочь бежать, но ни повернуться, ни с места сдвинуться не мог, а народ, что подле него стоял, шумел страшно и ногами топал…

В смертном ужасе закричал Карл, да тут и проснулся!.. Нет площади, и плахи нет с топором… Дома он, в постели, в ночной рубахе и колпаке. Весь от привидевшегося кошмара в холодном поту.

Уф!..

И хоть проснулся Карл, а все ему мерещится, как батюшка его покойный к себе призывает, да слышится, как толпа вкруг него волнуется.

А ведь так и есть! И не кажется ему, а действительно слышит он крики и топот!.. Какже так?..

Завертел Карл во все стороны головой, выпростал ноги из‑под одеяла да пошел к окну, откуда шум доносился. Отдернул занавеску, глянул.

Бегут по улице солдаты, да не строем, как им по артикулу положено, а вразнобой, будто подлое сословие. Торопятся. У кого ружья, у кого факелы в руках зажженные, хоть на улице, несмотря на полночь, светло, почти как днем.

Десять человек пробежало, да вдогонку им еще пять.

Что случилось?.. Не война ли?.. Али, того не лучше – потоп? Уж не Нева ли из берегов выливаться стала?.. Да ведь никакого ветра нет!.

А все‑таки что‑то неладно.

Забеспокоился Карл и, как есть, в рубахе и колпаке ночном, на первый этаж заспешил, где сын его Яков обитал. К спальне его подошел, стукнул костяшками пальцев.

Тотчас же открылась дверь. На пороге сын его Яков встал, уже одетый.

– Слышишь ли? – с тревогой спросил отец.

– Как не слышать, коль под самыми окнами топочут! – кивнул Яков.

– Худо дело. Не иначе бунт!

Да вспомнил, как сам, в унтерском звании пребывая, в дворцовом перевороте участвовал, государыню Елизавету Петровну на трон возводил, через что себе и потомкам своим дворянство выслужил.