«Мастер сыскного дела»

Вновь, отскакивая эхом от стен, затопали по булыгам тяжелые шаги. Теперь солдат уж не меньше роты было, а впереди, придерживая рукой шпагу, бежал офицер и подле него барабанщик.

– Никак свершилось?!. – тихо ахнул, крестясь, Карл.

– Что? – то ли не услышал, то ли не понял Яков.

– То самое!

То самое, чего все ждали!.. Почитай неделю уж по Петербургу бродили пьяные гвардейские офицеры, в открытую ругая Государя и грозя ему скорой расправой.

– Ужо попомним палки с муштрой! – злобно кричали гвардейцы, грозя небу кулаками.

Да плача, рассказывали случайным собеседникам, как Злодей прилюдно, на парадном обеде по случаю заключения мира с Фридрихом, приказал бранить супругу свою Екатерину да сам, не сдержавшись, обратился к ней с обидными словами, коими люди подлого сословия падших девок потчуют. И все то слышали!..

Но не пьяные речи гвардейцев удивляли, а то, что никто на них доносов не чинил и за речи сии злые, супротив Государя направленные, не арестовывал, в крепость не волок и на каторгу не ссылал! А напротив, слушали одобрительно да почти в открытую шептались, что Государь ненавистному Фридриху продался, русское оружие супротив союзных австрияков оборотив, так сверх того удумал отлучить всех придворных дам от мужей их и перевенчать с другими по своему выбору, а для примера сам первый развестись с женой своей Катериной, дабы жениться на Лизаветке Воронцовой!

И ноне, видно, пробил срок – взбунтовалась гвардия.

Свят, свят!.. – перекрестился Карл. Что‑то теперь будет? Коли Государь заговорщиков одолеет, то встанут по площадям плахи да виселицы, ручьями польется кровь людская, а коли заговорщики верх возьмут, то прежних придворных взашей погонят да в кандалы закуют. А с ними и служителя Рентереи, что будто пес цепной сокровища царские охраняет, никого к ним не допущая.

Вот и думай‑гадай: к заговорщикам примкнуть – да через то головы лишиться, али Государю верным остаться да все, что ни нажил – потерять? Как же быть?..

Да знать бы, кто ныне трон шатает?

Открыл Карл окно, слушает, что на улице делается.

Тут сызнова солдаты бегут‑топочут.

– Эй, служивые! – кричит им Карл, из окна высунувшись. – Куда торопитесь, аль беда какая стряслась?

– То ране беда была, а ныне веселье, – кричат на ходу солдаты. – Ныне мы Екатерину на трон сажаем!

Вона как!.. Выходит, не кто‑нибудь иной, а супружница против мужа своего пошла, дабы короны его лишить! Да ведь и одолеет, оттого что не ждет Государь с той стороны удара!

– Собираться надобно! – вздыхает Карл.

– Куда это, на ночь глядя? – дивится Яков.

– Во дворец! Кто первым туда прибудет – тому и вера, тот и хорош! Пока сберемся да приедем, там уж ясно будет, кто над кем верх взял. Коли усидел Государь – поклон ему отобьем, чай шея не переломится. А коли низвергли его, пред новой правительницей ране других повинимся да на верность ей присягнем!

А ежели здесь остаться – так беды не миновать!..

Не узнать Карла – осторожен с годами стал. Как матушку Елизавету Петровну на царство сажал – сам черт ему был не брат, никого и ничего не боялся, первым солдат за собой увлекая! Да только тогда он всего лишь унтером был, у коего за душой, окромя ран да наград, и нет ничего, а ныне – хранитель Рентереи!

Охает Карл да причитает, платье надевая, с испугу руками в рукава не попадая. Кричит:

– Ты вот что, Яков! Ты сейчас же в мастерскую беги да украшения собери, из тех, что побогаче, негоже во дворец с пустыми руками являться!.. Да не скупись, коль примут их, так сторицей они окупятся!

Ушел Яков.

А Карл все не успокоится, все в платье путается да думает‑гадает, как быть ему. Сам себя пугает, да сам же и успокаивает:

– Ничего, как‑нибудь – Бог милостив!..

И то сказать, на него лишь, на Господа, уповать остается.

Карлу… Ас ним и Руси всей…

Глава 2

– …Номер две тысячи тридцать три… Золотые часы – здоровые, почитай, фунт весу, луковицей, фирмы Павла Буре.

Хороши часы, что и говорить…

Застучал «Ундервуд», вколачивая в серую бумагу синие буквы и цифры.

– Теперича номер две тысячи тридцать четыре. Канделябр, кажись, весь серебряный, потому как тяжелющий, в виде голой бабы, коя самую свою срамотищу ладошкой прикрывает.

Прыснули барышни‑машинистки.

Хмыкнул Валериан Христофорович.

Да и Мишель тоже, не сдержавшись, улыбнулся.

– Чего вы? – обиделся Паша‑кочегар.

– Не баба то.

– А кто ж тогда, коли не баба?

– Древнегреческая богиня любви и красоты Афродита, – ответил Мишель.

Паша‑кочегар повертел в руках канделябр:

– Ну, не знаю. Тока я в Греции тоже бывал, когда в десятом году на броненосце «Мстислав» в их Средиземноморское море ходил, так не видал, чтобы там кто голяком ходил!