«Мастер сыскного дела»

Успокоился Гольдман – коли так, то останется его тайна при нем, а с ней сундуки, сокровищами полные.

Теперь одно лишь дело промеж них осталось, да самое главное.

– Какая ж мне награда за сию услугу следует? – спросил Фридрих.

– Коли будет сундуков пять, так один ты себе заберешь, а как средь людей своих поделишь – не моего ума дело, – ответил ювелир.

– Больно ты щедр, – усмехнулся Фридрих. – А если я через затею ту живота лишусь?

– На все воля божья, – вздохнул Гольдман, воздевая очи к саженному потолку.

Известно семя купцово – завсегда норовят свой кусок схватить да сверх того от чужого поболе укусить.

– Ну нет, у меня иной счет, – возразил Фридрих. – Два сундука я заберу, а третий мы промеж себя поровну поделим!

– Да ведь то грабеж! – возмутился ювелир.

– То не грабеж – грабеж после будет! – резонно возразил Леммер. – Ты деньгами рискуешь, а я головой. Коли что не заладится да меня словят – так быть мне на плахе, а до того меня в пытошную сволокут, где, за ребра подвесив, огнем жечь станут, про других злодеев дознаваясь. Трудно мне будет язык за зубами удержать, за один сундук‑то. А за два – постараюсь.

Сказал сие Фридрих да на ювелира так глянул, что тот взор потупил.

И понял тут купец, что деться‑то ему некуда, сам он с палашом на большую дорогу не пойдет, а иных верных рубак, кроме Фридриха с ватагой его, ему на Руси, сколь ни ищи – не сыскать. Нуда он своего не упустит, как надобно будет оценивать да сбывать каменья самоцветные, в коих Фридрих ничего не смыслит. Там‑то они с ним и поквитаются!..

– Будь по‑твоему!

На том они и порешили, по рукам ударив, да после того в разные стороны разошлись…

Глава 14

А ведь было дурное предзнаменование – было!

Стал Мишель‑Герхард фон Штольц утром бриться, а зеркало, что пред ним висело, вдруг само собой треснуло – будто паучья паутина по нему расползлась, а в середке лицо его отразилось.

Подумал он еще – как будто муха в тенетах.

Подумал – да забыл…

И после все не заладилось – на кухне чай себе на колени горячий пролил, часы куда‑то потерял…

– Ты что такой хмурый? – пожалела его Светлана. – Сходил бы на улицу, развеялся.

– Пожалуй, пойду прогуляюсь.

– Тогда, если все равно гулять, прогуляйся до магазина, купи хлеба, сахара килограммов пять, картошки, мяса, овощей… заодно мусор из ведра вынеси, за телефон заплати и…

Вот всегда так – вначале вздохи, ахи, уверения в вечной любви, а после – авоська и ближайшая булочная.

– Ладно, зайду…

– И вынеси!

– И вынесу…

– И не забудь заплатить!

– Не забуду…

Вот идет себе ничем, кроме десятитысячедолларового костюма и пятитысячедолларовых ботинок, не примечательный прохожий Мишель‑Герхард фон Штольц, гуляет с пятью килограммами сахара, полуцентнером картошки и овощей и еще с шестью или семью пакетами, никому не мешает, никого не трогает, ни к кому не задирается, а тут – на тебе!.. Вдруг, ни с того ни с сего, бросается к нему, как к родному, незнакомец, да, два раза вкруг обежав, в лицо ему заглядывает и, молитвенно руки сложив, причитает на ходу:

– Ай беда, беда!

Беда?.. С кем беда? – оглянулся по сторонам Мишель‑Герхард фон Штольц, никакой такой беды не заметив.

– Ой худо‑худо! – все стенает незнакомец…

Которого никак не признает Мишель‑Герхард фон Штольц, хоть в упор на него глядит!..

– Вам что – худо? – участливо спросил он.

– Да не мне – вам, – вздохнул в ответ тот. – Не знаете вы, что творите, пребывая в счастливом неведении, хоть рок витает над головой вашей…

Неуютно стало Мишелю‑Герхарду фон Штольцу, будто три подряд черных кошки ему дорогу перебежали.

– Шел бы ты, дядя, отсюда подобру‑поздорову! – ласково попросил он.

Да только тот его не послушал!

– Отдай, что имеешь и что тебе не принадлежит, и тем избежишь великих несчастий, что падут на голову твою, подобно мечу карающему, – все бормотал незнакомец, делая какие‑то странные знаки.

Что отдать?

– На – картошку, бери, – предложил, от щедрот своих, Мишель‑Герхард фон Штольц.

– Зря вы так, – расстроился незнакомец. – Не о себе радею я – о вас!

И взгляд у него стал безумен и страстен.

– Послушайте меня, – ухватил он собеседника за рукав роскошного белого костюма, комкая безукоризненно выглаженную материю ценой тысяча долларов за метр. – Вы не ведаете, какие силы обратили против себя.

– Ступайте, пожалуйста, вон! – повторил Мишель‑Герхард фон Штольц, переживая за костюм, на котором могли остаться пальцы, и не имея возможности проучить наглеца, потому что руки его были заняты сумками.