«Мастер сыскного дела»

Привязал к канделябру бумажную бирку, поставил на полку.

– Номер две тысячи тридцать пять…

«Инвентарные номера» с первого по две тысячи тридцать пятый включительно были изъяты сотрудниками Чрезвычайной Экспертной комиссии не далее как сегодня утром в домах по улице Пятницкой. Квартиры, брошенные «сбежавшими за границу буржуями», значились в обходном списке – две были разграблены начисто, а вот в других, что были вскрыты с помощью дворников, сыскалось множество ценных вещей, кои теперь пересчитывались и включались в опись.

– Номер две тысячи тридцать…

В комнату сунулась всклокоченная голова.

– Товарищ Фирфанцев – есть тута такой?

– Есть! – привычно уже откликаясь на слово «товарищ», крикнул Мишель.

– Вас к себе Алексей Максимович немедля требуют!

Ну вот, с одной стороны, «товарищ», с другой – старорежимное «требуют». Ладно хоть без “с”, хоть не требуют‑с…

Мишель встал, по прежней, еще военной привычке одергивая гражданский пиджак.

Валериан Христофорович с тревогой глянул на него.

Вызов к начальству и всегда‑то, а в нынешние революционные времена тем паче, мог сулить что угодно.

– Продолжайте опись, – распорядился Мишель, выходя. И уже закрывая дверь, услышал возмущенный голос Паши‑кочегара:

– Глянь‑ка, а у этой бабы каменной, видать, как грузили, руки по самые плечи обломали.

И тут же дружный хохот:

– Какая же это баба, это, сударь, – Венера Милосская…

Мишель взбежал на второй этаж. Экспортный фонд был небольшой – меньше сотни работников. Встал пред дверью, на которой была укреплена табличка «Пешков». Постучал.

– Вхо‑одите, коли пришли! – пробасили из‑за двери. Мишель вошел.

За столом, заваленным папками, сидел глава Чрезвычайной Экспертной Комиссии Алексей Максимович Пешков. Великий пролетарский писатель.

– А!.. Мишель Алексеевич!.. Милости про‑ошу! О‑очень, о‑ченьрад!

Встал навстречу, пожал протянутую руку:

– Что же ныне составил ваш улов?

Будто про рыбалку спросил.

– Как обычно – золото, бриллианты, картины, – ответил Мишель.

– Это хо‑орошо‑о! – проокал Горький. – Про‑летариату теперь требуется мно‑го зо‑лота.

Указал на стул. Мишель сел.

– Я ведь во‑от по‑чему вас по‑звал, – сказал Алексей Максимович, пододвигая к себе телефон и крутя ручку. – Барышня?.. Барышня?.. Co‑едините меня с Ч К.

Мишель настороженно замер.

Судя по всему, ответил внутренний коммутатор.

– Дайте два девятнадцать! – попросил Горький.

И, прикрыв мембрану ладонью, прошептал:

– Уж не по‑онимаю, зачем вы им могли понадобиться…

Оторвал ладонь.

– Феликс Эдмундович… до‑ро‑гой вы мо‑й чело‑век!..

Глянул с прищуром на Мишеля:

– Ну как же, как же, во‑т он, здесь, про‑тив меня сидит.

Протянул трубку, шепнул:

– Дзержинский!

Мишель, чувствуя, как у него холодеет в груди, перехватил трубку, прижал ее к уху:

– Слушаю.

– Товарищ Фирфанцев?

– Так точно! – отчего‑то по‑военному ответил Мишель.

– Зайдите, пожалуйста, в ВЧК, в комнату семнадцать. Нет, не на Лубянку, на Лубянке вам лучше не появляться.

И Дзержинский назвал адрес…

Глава 3

Бедна Русь – нищие на папертях, да и повсюду, на каждом шагу, подаяния просят, крыши изб прошлогодней соломой крыты, на улицах голытьба. Все так!.. Вот только не понять, отчего сюда столь купцов со всего мира едут?

Далек путь в новую русскую столицу, морем‑то куда ближе, да только не зимой. Зимой по всему морю Балтийскому шторма бушуют, топя и разбивая в щепу о донные камни купеческие кочи. Вот и плетутся через всю Европу караваны, нагруженные французскими изысканными винами, богатыми тканями, хитроумным инструментом да модными безделушками для дам и кавалеров. А уж из России, обратным ходом, везут лен, пеньку да иное, купленное за бесценок, сырье для европейских мастеровых. Иные зимой только, когда товаров мало и от того цены в рост идут и торгуют.

Вот и ныне идет в Санкт‑Петербург из Европы большой, возов на полтораста, караван, при собственной охране, нанятой купцами в Польше. Поодиночке‑то по Руси никто не ездит – нет таких храбрецов, а кто был, те косточки свои белые по лесам да полям разбросали.

Охранять караван подрядился отставной капрал и отчаянный рубака Фридрих Леммер, который собрал из такого же, как он, отставного отребья ватагу да, вооружив ее, стал наниматься защищать, не щадя живота своего, иноземных купцов, коим дорога была в Москву и Петербург, а кому и того дале – в Персию и Индию.

Покуда собирался караван, Фридрих, засев со своими людьми в придорожной харчевне, предавался безудержной гульбе, колотя посуду и подвернувшихся под горячую руку людишек. Горе тому, кого в сей миг в харчевню занесет, – быть ему опоенным, а коли пить откажется – битым!

А как купцы из Германии, Голландии, Франции, Англии, а бывало, и из самой далекой Ишпании с Португалией в одно место съедутся, тут уж гульбе конец! Тут Фридрих последнюю бутыль о землю бил и дале пощады не знал, и коли кого при чарке заставал, то колотил нещадно, так что кости и ребра будто щепки хрустели, а после отправлял на все четыре стороны, благословляя пинком!