«Мастер сыскного дела»

– На горку, на горку, – закричали со всех сторон.

Первой Императрица наверх взошла, полы шубы подобрав, на санки присела, огляделась, рукой махнула…

Подбежали солдаты, санки толкнули, покатились они вниз: все быстрее да быстрее… Лед хрустит, под полозья набегает, ветер лицо сечет, слезу вышибая, страшно так, что дух перехватывает!

Вдруг – бугор нежданный, подскочили санки, подпрыгнули, накренились… Зажмурились все!

Удар!..

Посыпались с санок люди будто горох, и самая первая Государыня императрица – хлоп в сугроб, только ноги торчат!

Ах!..

Побежали к царице со всех сторон придворные, слуги да солдаты – охают, ахают, головами качают – живали!..

А Государыня из сугроба выбралась, хохочет, снег с лица стирает, сама вся румяная то ли из‑за мороза, то ли от света шутих.

Тут уж все наперебой, локтями друг дружку толкая, на гору побежали да скатываться с нее стали, сталкиваясь и кубарем вниз летя, и такой тут визг пошел да крики, что за несколько верст слыхать! Кто и расшибался в кровь, да тех в сторону отволакивали, дабы они веселью не мешали!

И Карл Фирлефанц здесь же – как иначе, когда весь двор на санках с горок катается, иные в больших, чем хранитель Рентереи, годах и чинах!

– Ну чего глядишь – айда место на санках искать, – шепчет Карл, подталкивая сына своего Якова в спину. – Надобно бы нам ближе к Государыне подобраться, чтоб приметила она нас.

Делать нечего – пошли наверх, куда солдаты пустые санки волокли.

Сели.

Да тут же кто‑то спереди на санки плюхнулся, на них опрокидываясь. Глянул Карл, а это не кто иной, как старый знакомец его, саксонский ювелир Гольдман – сидит, подбоченясь, хоть видно, что не по нраву ему забавы русские, лучше бы теперь в кабачке теплом вино пить да трубку курить, как то в старой доброй Германии принято.

Вот уж и мест боле нет!

Подскочили тут солдаты, ухватились с боков, побежали, санки к обрыву разгоняя. Скрипят полозья, тяжело дышат солдаты, визжат дамы… А Карл к самому уху Гольдмана наклонился да шепчет по‑немецки:

– А ведь то ты в лесу был, признал я тебя!..

Вздрогнул саксонский ювелир, голос его заслышав, самого в жар бросило, хоть ветер ему ледяными иголками лицо сечет!

Вот где им свидеться пришлось!..

Свалились вниз – полозья на колдобинах прыгают, седоки с санок в снег валятся, по сторонам раскатываются – хранитель Рентереи в одну сторону, саксонский купец в другую!

А боле они уж не встретились, Гольдман как из сугроба выбрался – с колен не вставая, да бочком‑бочком, в сторонку побежал, где Фридрих Леммер с девками русскими в снегу валялся. Девки визжат, от Фридриха бегают, он их догоняет, наземь роняет, сверху прыгает и ну лапать да за груди щипать – нравятся ему девки русские своей ядреностью да простотой. Насилу Гольдман его высвободил.

– Чего надо? – разозлился Фридрих, сам в сторону девок поглядывая да знаки любовные им подавая.

– Худо дело! Ведь признал он нас! – взволнованно шепчет ему в ухо ювелир саксонский.

– Кто признал‑то? – в толк взять не может Фридрих. – Да кого?

– Нас признал – Карл Фирлефанц, хранитель Рентерейный! – круглит глаза Гольдман.

– Ну?! – ахнул, в лице переменившись, Фридрих Леммер. – Откуда известно?

– Сам он мне о том сказал, как мы с горки на санках катились!.. Боюсь – не сегодня так завтра царице донесет!

Помрачнел Фридрих, не до девок ему стало – махнул на них рукой, отчего те губки поджали да, фыркнув, побежали себе иных кавалеров для веселых игр искать.

Купца поодаль возок ждал с печкой, жарко натопленной. Сели в тепле, плотно дверцы затворив.

– Чего теперь делать‑то будем?.. – растерянно вопрошает Гольдман.

– Известно чего, – отвечает Фридрих Леммер да ладонью жест делает, будто режет кого.

– Да, да, – кивает Гольдман. – Не лает да не кусает лишь мертвая собака. Так и надобно!.. Вот только как сие непростое дело сладить, чтоб подозрений на себя не навлечь да на каторгу через то не попасть?

Стали думать да гадать, как…

И хоть не сразу, да ведь придумали!..

Глава 22

…Медленно катит по дороге повозка, груженная ящиками с патронами, – грязь непролазная цепляется за колеса, продавливается, будто каша, налипает на обода и оси. Идет мелкий, нескончаемый, противный дождь. Невыносимо хочется спать.

Паша‑кочегар уж дремлет, навалившись на ящики и часто во сне всхрапывая. Мишель слушает.

– Да ведь не только наши, а и поляки тоже лютуют, – неспешно рассказывает Бабель. – В Житомире евреям погром учинили – грабили, бороды резали, ну да это обычное дело. Да сверх того на рынке пятьдесят евреев собрали и отвели в помещение скотобойни, где всячески истязали – штыками кололи, языки резали. Шесть домов вместе с жителями подожгли, и коли кто их спасать пытался, тех из пулеметов резали. Дворника, которому на руки мать сбросила из горящего окна младенца, прикололи… Наши пришли – тоже грабить стали… Все лютуют – такая война… Хоть у каждого своя правда.