«Мастер сыскного дела»

Вот, полюбопытствуйте.

Вытащил из сумки серый листок.

– Это листовка польская, мне перевели.

Прочитал:

– “Могилы наши белеют костьми пяти поколений борцов за наши идеалы, нашу Польшу, наш светлый дом. Ваша Родина смотрит на вас, трепещет… Еще одно усилие!.. Мы помним о вас, солдаты Речи Посполитой…”

Трогательно и грустно, не как у нас, где одни лишь лозунги, а кроме них – ничего!.. Снабженцы, как водится, воруют, войска голодают, отчего тащат все подряд… Так и воюем – в грязи, в крови, в злобе…

– Да ведь я тут и женщин видел! – подал голос Валериан Христофорович.

– Женщин, верно, здесь во множестве, – согласно кивнул Бабель, – санитарки, медсестры, прачки, а кто просто к эскадронам прибился. Б… все отчаянные, но товарищи! Да и б… потому лишь, что товарищи и обслуживают всех подряд, не удовольствия ради, а жалея и в бедственное положение бойцов входя. Героические женщины – эскадроны в бой, пыль, грохот, обнаженные шашки, ругань семиэтажная, а они с задравшимися юбками скачут впереди – пыльные, толстогрудые, ни черта не боятся, в самое пекло лезут! А как бой кончится – коней поят, сено тащат, сбруи чинят, порты солдатские стирают, коли нужда есть, крадут в костелах и у местных поляков вещи, да тоже не для себя. А ночью никому не отказывают – за что их же, всем эскадроном пользуя, и презирают!..

– Разве до того здесь? – подивился вслух Валериан Христофорович.

– А чего ж – жизнь она везде жизнь, везде берет свое! Такие сюжеты иной раз узнаешь – ведь и убивают друг друга из‑за ревности, и стреляются, и любят, и умирают в один день… Ей‑ей – ведь доподлинно знают, что весь эскадрон через даму сердца прошел, а все ж таки любят!

И смех и слезы!.. Фельдшер один двух дам полюбил, да все не знал, как с ними справиться так, чтобы ни одну не упустить, и ведь что удумал, стервец, – дал одной касторки, а как ту прослабило да схватило – побежал к другой любовь крутить!

Мишель рассмеялся…

Впереди показалась небольшая, уныло бредущая колонна пленных поляков. Все они были раздеты и босы, несмотря на холод и дождь. У едущих верхом конвоиров поперек седел наброшены штаны, видно, снятые с них.

Поравнялись…

– Откуда?

– Из‑под Мостков.

Один маленький полячок в розовых кальсонах сел прямо в грязь, обхватил голову руками – видно, из сил выбился.

– Кто ты? – обратился к нему Бабель.

Тот ответил уклончиво, виляя, – навроде прапорщика он, но советских не бил.

– Вы смотрите, доведите их живыми! – попросил Бабель.

– Оно, конечно, отчего не довести – доведем! – пообещали конвоиры.

Как стали отъезжать, пленные пошли дальше. Маленький полячок еле встал, да видно, тут же стал отставать.

– Ну, топай, пся крев! – крикнул конвоир.

Мишель, чуя недоброе, привстал, оглянулся.

Заметил, как за спину поляку шагнул красноармеец с хорошим, приветливым лицом, как стащил с плеча винтовку.

А ведь стрельнет! – испугался Мишель.

– Эй!.. Стой! – торопясь, крикнул он.

Но красноармеец, делая вид, что его не слышит, перехватил винтовку, молча ткнул поляка штыком в спину. Тот вскрикнул, взмахнул руками, упал лицом вперед, в грязь.

Мишель отвернулся.

– Не доведут их, – тихо сказал Бабель. – А коли доведут, все одно – порубают! Ожесточились все.

Дале поехали молча…

В Киверцах нашли штаб двенадцатой армии, где никому ни до кого не было дела. Узнали, что накануне у них перебежал к полякам в полном составе не то уральский, не то башкирский полк, и теперь все пребывали в унынии.

– Где бы нам сыскать товарища Куприянова?

– Да тут вроде был… Иде Куприянов? Кто Куприянова видал?

– Да вон же он!

Куприянов только что прибыл и уже взбирался обратно на тачанку.

– За ним – быстро! – крикнул Мишель, сам первый бросаясь вон из штаба. Подскочил к тачанке, с ходу предъявил мандат.

– Вы Куприянов?

– А чего надо?

– Поговорить.

Куприянов недовольно взглянул на Мишеля, у которого даже петлиц не было.

– Некогда мне… Как вернусь – так и поговорим.

Крикнул ординарцу – щегольскому хлопцу, чтоб шибче трогал с места. Тот выдернул из‑за голенища кнут, привстал, хотел было стегануть коней, да пред их мордами, загораживая путь, встал Паша‑кочегар.

– Эй, не балуй! – прикрикнул ординарец. – Поди прочь, дурак, не то счас конями стопчу!

Но Паша‑кочегар не сдвинулся, ухватив коней за узду.

– Я те – стопчу!

– Вы теперь пойдете со мной или мне придется применить силу? – пригрозил Мишель.

Силу являл собой Паша‑кочегар.

Куприянов выругался матом, нехотя сошел с тачанки.

Расположились тут же, на улице, в тени яблони.

– В четырнадцатом году вы, кажется, состояли при коменданте Кремля? – спросил Мишель. – Это так?