«Мастер сыскного дела»

– Да разве это шутка? Вы вот хоть у господина Фирлефанца спросите, он в сем вопросе должен большим знатоком быть, коли в женах персиянку имел. Их в гаремах шахских зело прилежно учат господина своего услаждать…

Вздрогнул Яков, будто пощечину получил.

Не сдержался, крикнул:

– Да вы мало что врун, вы еще и мерзавец, как я погляжу.

Осекся Фридрих, враз ерничать перестав.

– Вы бы поостереглись речей таких, коли вам голова на плечах не лишняя! Не то я вас живо на нее укорочу!

– Вы? – с издевкой спросил Яков. – Да ведь вы все боле чужими руками драться привыкли, да притом исподтишка.

Зарычал Фридрих, кулаки сжав. Видят все – хоть счас на Якова броситься готов, а отчего – понять никто не может: что тот ему такого обидного сказал?

Но только до драки не дошло – не дерутся господа.

Люди иного, подлого сословия при сем конфузе сошлись бы немедля на кулачках али похватали бы дубины с ножичками да тут же и порешили друг дружку. Господа – нет, у тех обхождение иное, хоть результат тот же самый…

– Как же вас понимать? Уж не желаете ли вы, господин Фирлефанц, потребовать от меня извинений? – ухмыляясь, спрашивает Фридрих. Хоть и озлился он, да притом головы не потерял – хочет, чтобы Яков его вызвал, дабы право на выбор оружия за собой оставить.

И уж почти добился своего!

– Так и есть, – кивает Яков. – Коли вы не согласитесь теперь, что вы лгун и трус, да не извинитесь прилюдно, то я потребую у вас удовлетворения иным способом.

– Вот и ладно! – ухмыляется добившийся своего Фридрих Леммер. – Коли вам так угодно – я в полном вашем распоряжении. Выбор оружия, я так понимаю, за мной?.. Так я, пожалуй, выберу…

Выдержал паузу, с издевкой глядя в лицо Якова.

– Пистолеты?.. Да нет, пожалуй, не пистолеты, пожалуй что… шпаги.

А как то сказал, все с сочувствием глянули на Якова, а кое‑кто безнадежно махнул рукой.

– Но, впрочем, – будто спохватился Фридрих, – ежели вы считаете себя никудышным фехтовальщиком и попросите меня о замене, я, пожалуй, соглашусь на любое другое оружие, коим с удовольствием проучу вас!

– Отчего ж – коль вы выбрали шпаги, так пусть будут шпаги, – сдавленно ответил Яков. – Назовите лишь время и место.

– Господа, господа, к чему горячиться, дуэли запрещены – коли кто о том узнает, не миновать беды.

– Если мой противник не болтун, то никто ничего не узнает, – заверил всех Фридрих Леммер. И, оглядываясь по сторонам, спросил: – Господа, кто согласится мне помочь, став моим секундантом, я ведь здесь почти никого не знаю…

И, будто они того только и ждали, в тот же миг – вызвались секунданты.

И теперь уж исправить что‑нибудь было невозможно – сей спор могла разрешить лишь пролившаяся кровь… Лишь смерть одной из сторон – той или иной!..

Глава 27

На улице был дождь.

И стояла виселица.

Пред виселицей были выстроены в ряды двадцать сотен человек – но разве это был строй, коли большинство стояли в белых исподних рубахах и подштанниках, иные – босиком.

Но даже им было лучше, чем тем, что находились пред строем. Те стояли на коленях – побитые, растерзанные, но покуда еще живые. Они сбежали накануне, пристукнув конвоира, и теперь были пойманы.

– Да сколь можно‑то – ведь дождь, ветер, померзнем все, – недовольно шептались в рядах.

Беглецы молчали – им было уж все равно.

Наконец от штабного домика подошли щегольски одетые польские офицеры – встали кучкой, переминаясь с ноги на ногу.

Зачитали приговор: за свершенный побег полагалась беглецам жестокая порка, да только конвоир, что был при них, помер, за что следовала смертная казнь.

– Что ж это за варварство такое? – охал и ахал, стоя в строю, Валериан Христофорович. – Ну выпорите, коли виновны, ну в крепость заключите – но разве можно жизни лишать за стремление к свободе! Как хотите, милостивые государи, но сие достойно гуннов.

– А как вы предлагали преступников к стенке ставить? – напомнил Мишель.

Кто‑то из офицеров небрежно махнул стеком.

К приговоренным подбежали польские солдаты, подхватили их под руки, подняли, поволокли к виселице. Палач уж натирал веревки бруском мыла.

Беглецы – два красных командира – не сопротивлялись, спокойно встали под петли, на вынесенную из барака скамью. Они были так измучены бегством и последовавшим после поимки избиением, что ныне им было уж все равно, лишь бы поскорей отмучиться.

Палач набросил им на головы мешки, накинул поверх петли, замер в ожидании, оглядываясь на офицеров.

Те кивнули.

Палач быстро подтянул узлы, спрыгнул на землю, отошел на шаг, примерился и пнул по скамье, вышибая ее из‑под ног жертв, – те качнулись, будто из последних сил цепляясь за опору, за жизнь, соскользнули, повисли на враз потянувшихся веревках, ноги их, руки и тела отчаянно задергались, из‑под мешков раздалось какое‑то захлебывающиеся бульканье.