«Мастер сыскного дела»

– Так, может, он нас отсюда вызволит или хоть об еде распорядится?.. Ведь пропадем мы здесь все! Вы уж не сочтите за труд – похлопочите…

Смотреть на Валериана Христофоровича было больно – осунувшийся, потерявший свой величественный вид, весь в каких‑то невообразимых обносках.

– Вы поговорите? Обещайте мне!

Мишель промолчал.

Но вечером его вызвали из барака.

Звягин ждал его в отдельном кабинете – скорее камере.

– Как же тебя угораздило‑то? – с укоризной спросил он. – Впрочем, я тебя не виню – в жизни всякое бывает. Я сам, как к Махно угодил, готов был ему на веру присягнуть, лишь бы не под нож! Ходил там у Нестора в заплечных дел мастерах Лева Задов – колоритнейшая фигура, тебе доложу – из живых людей жилы на шомпол будто нитки мотал! Так что не я – бог тебе судья…

Как‑то так вышло, что Звягин сидел, а Мишель стоял пред бывшим своим приятелем по стойке «смирно». И хоть были они когда‑то близки, да не были теперь ровней.

– Ты вот что, Фирфанцев, ты иди к нам, я тебя знаю, коли надо, поручусь, – широким жестом предложил Звягин, – нам такие люди во как нужны! – резанул себя ребром ладони по горлу.

А жесты‑то у него – «товарищеские», отметил Мишель.

И дело было не в том, что Мишель испытывал симпатию к новой власти – ничуть, а в том, что переметываться вот так, из одного стана в другой, считал для себя по меньшей мере непорядочным. Ладно бы менять благополучную жизнь на барачные нары, но никак не наоборот! Да и что подумает о нем Паша‑кочегар? И как быть с Анной?..

Вот и выходит, что хоть не красный он, но к белым ход ему закрыт!

– Нет, уволь, – покачал головой Мишель.

– Боишься? – понял все по‑своему Звягин. – Ну да дело твое: не хочешь – как хочешь, неволить не стану. А желаешь, я тебе, по старой дружбе, побег устрою – героем у «товарищей» станешь?

– А что за это? – спросил Мишель.

– Мне – решительно ничего! – заверил его Звягин. – Бумагу лишь подпишешь, что готов сотрудничать с контрразведкой. Кабы не поляки, кабы это было в моих силах, я бы тебя с легкой душой отпустил на все четыре стороны. Да лагерь‑то не наш, и пленные не за нами числятся! Ну, что скажешь?

– Нет, – отказался Мишель. – Ничего я подписывать не стану.

– Да ведь сгниешь здесь заживо, не за понюшку табаку! – пожалел его Звягин. – Неужто не жаль?

Может, и жаль – да как иначе?..

– Разреши мне пойти? – вновь попросил Мишель.

– Да погоди – поешь хоть! – остановил его Звягин, торопливо выкладывая на стол какие‑то свертки.

– Благодарю, – кивнул Мишель, чувствуя, как ему сводит желудок голодный спазм. – С твоего позволения, я возьму все это с собой.

– “Товарищей” подкормить хочешь? – зло спросил Звягин.

– Хочу, – кивнул Мишель, – товарищей…

Уж ночью, когда в бараке все спали, он лежал без сна, думая, что, может быть, зря отказался от возможности выбраться отсюда, что, возможно, лучше было бы поступиться честью, чем предать Анну, – да теперь все одно, ничего уж не изменить…

Звягина Мишель видел еще лишь раз, мельком, когда тот командовал построение накормленным и одетым в новенькую форму бывшим красноармейцам, а ныне добровольцам Белой армии.

Он заметил его и тут же предпочел шагнуть в толпу пленников, дабы раствориться средь сотен подобных ему оборванцев. С глаз долой… Он принял решение и не хотел искушать судьбу сызнова.

Да, видно, Звягин был с его решением не согласен.

– А приятель‑то ваш не прост – ох не прост! – по секрету сообщил Валериан Христофорович. – Он ведь меня к себе зазвал да такие тенета плести стал – просто кружева. Все о вас расспрашивал. Ну да я калач тертый – ничего лишнего не сболтнул, а, напротив, всячески убеждал его, что вы, сударь, скрытый белогвардеец и убежденный монархист, коего «товарищи» насильно в свою веру оборотили!

– Так‑то зачем? – расстроился Мишель.

– А по‑вашему, лучше в петле болтаться? – резонно возразил старый сыщик. – Ныне здесь все в овечек рядятся, хоть прежде комиссарили! Я ведь, грешным делом, тоже показал, что меня насильно мобилизовали, к их красному делу пристроив, так вы, милостивый государь, уж не подведите меня, подтвердите, коли вас спросят.

Но – не спросили…

Дале жизнь потекла обычным порядком – утреннее построение с читкой приказов, бессмысленное, утомительное шатание по лагерю в поисках чего‑нибудь съестного, холод, голод, злоба… После – ночное забытье на жестких нарах в бараке, поутру перекличка и вынос остывших хладных тел пленников, умерших по соседству, коих складывали штабелем тут же, подле строя…