«Мастер сыскного дела»

– Вы кто?

– Фирфанцев.

Ему указали на стул.

Мишель сел.

– У нас к вам есть дело…

У кого «у нас» человек в кожанке не сказал – и так было понятно.

Если они хотят у него что‑то выведать или заставить служить их пролетарскому делу – так он откажется, чем бы это ему ни грозило, твердо решил Мишель. Одного того довольно, что он согласился продолжить свое, начатое еще при царе расследование относительно пропавших сокровищ дома Романовых. В их гражданской войне ни с той, ни с иной стороны он участвовать не желает – лучше пулю в лоб!

– Вы теперь, кажется, занимаетесь розыском и учетом буржуйских ценностей? – спросил человек в кожанке, внимательно рассматривая Мишеля.

– Так точно!

– Выходит, имеете дело с большими ценностями?

Мишель кивнул.

– Воруете? – без обиняков спросил человек в кожанке, испытующе глядя на него.

Мишель не понял.

Воруете?.. Кто?.. Он?.. Потом понял – его обвиняют в воровстве?!

– Как вы смеете, сударь! – бледнея и привставая, прошептал он.

– Во‑первых, не сударь, а товарищ. Товарищ Варенников… – представился человек в кожанке. – Сударей мы ныне к стенке ставим! Во‑вторых, коли не воруете – так очень хорошо. Дело, которое мы хотим вам поручить, связано с ценностями.

Умолк, выдерживая паузу. Но его собеседник никак на его слова не прореагировал. Молчал и слушал.

– Вам надлежит отправиться в командировку с грузом, который надо передать нашим товарищам в Финляндии.

– Я должен буду ехать один?

– Нет. Вы будете сопровождать одного иностранного товарища, сочувствующего нашей революции. Американца. Военного корреспондента.

Вот оно в чем дело – судя по всему, чекисты приставляют его к американцу, дабы он приглядывал за ним.

Но почему именно он?

Человек в кожанке ответил, почему:

– Вы ведь, кажется, говорите на их американском языке?

– Немного, – ответил Мишель. – То есть гораздо хуже, чем на немецком или французском.

Потому что французский, как и всякий дворянский отпрыск, зубрил с младых ногтей, сперва с домашними учителями, а после в кадетском корпусе, разговорный немецкий имел возможность практиковать в окопах на германском фронте, а вот с английским ему сталкиваться почти не приходилось.

– На немецком?.. А почему нам о том ничего не известно? – подозрительно спросил чекист, барабаня пальцами по какой‑то серой папке.

Хмыкнул, будто о чем‑то раздумывая. Встал. Подошел к двери, крикнул что‑то в коридор.

В комнату вошел гладкий, в добротной одежде иностранец, который с порога начал улыбаться.

С американцами Мишель был знаком мало, но те тоже всегда почему‑то улыбались.

– Знакомьтесь, наш американский друг и писатель Джон Рид.

– Фирфанцев, – представился, кивнув, Мишель.

Джон Рид радостно тряс Мишелю руку, будто собираясь оторвать ее. Мишель вяло отвечал.

– Товарищ Фирфанцев поедет с вами, будет вам помогать, ну и защищать, ежели надо. Человек он испытанный и верный делу революции, состоит теперь в оценочной комиссии при Максиме Горьком.

– О… Горький?! Да, я знаю Горький!.. Это ваш большой писатель! Мне хвалил его ваш Ленин! – обрадованно закричал американец, забавно коверкая русские слова.

И стал вновь вытрясать Мишелю руку из плеча, другой успевая колотить его по спине. При этом он смеялся.

Мишель страдал, но терпел.

Непривычна была ему, европейцу, русскому дворянину, воспитанному в строгости и привычке сдерживать чувства, столь варварская, столь нахрапистая манера общения, кою выказывал представитель молодой заокеанской нации.

– Я очень доволен быть с вами! – изъяснялся в любви к своему новому компаньону Джон Рид, выколачивая из его спины пыль.

– Yes, я тоже, – кисло улыбаясь, ответил Мишель по‑английски, не без труда подбирая слова. Добавил: – Sorry, my English is not good.

Заслышав родную речь, да еще с неплохим произношением, Джон Рид пришел в совершеннейший восторг.

Послал же Бог подарочек!..

Человек в кожанке кашлянул.

Джон Рид перестал колотить Мишеля. Спросил по‑английски:

– Когда нам надо ехать?

Мишель перевел:

– Он спрашивает, когда нам выезжать?

– Сейчас! – ответил чекист по фамилии Варенников.

Джон Рид, заулыбавшись, кивнул, пошел к двери.

Мишель остался стоять на месте.

Его согласия на поездку никто не спрашивал. И хоть она не противоречила его внутреннему кодексу чести – с него не требовали никого предавать или от чего‑то отрекаться, более того, ему было любопытно пообщаться накоротке с американцем, попрактиковав свой книжный английский, но он не считал себя «товарищем», коим позволено помыкать другим «товарищем».

– Я еще ни на что не давал своего согласия, – угрюмо сказал он.

Варенников удивленно вскинул брови. Не привык он, чтобы ЧК отказывали.

– Вы, товарищ Фирфанцев, мобилизованы революцией, которая простила вам ваше дворянское прошлое, – с угрозой сказал он. – Но революция может пересмотреть свое к вам отношение, расценив ваш отказ как злостный саботаж и контрреволюцию!