«Мастер сыскного дела»

Что же касается зарезанного академика, то это было чистое недоразумение – просто, проходя мимо, он откликнулся на призыв о помощи, отчего был застигнут на месте чужого преступления, где оставил массу не имеющих отношения к данному делу отпечатков пальцев и улик, и был опознан принявшими его не за того свидетелями.

Мишель‑Герхард фон Штольц подписал все требуемые бумаги и был отправлен восвояси думать, кому он дорожку перебежал…

Глава 35

Мрачны да холодны казематы в крепости Петропавловской. Решетка, что оконце покрывает, льдом обросла, кой‑где по стенам иней серебрится да тает, каплями на пол стекая – будто плачет та стена. Тихо… Уж так тихо, что уши от того закладывает, хоть вот он, город Санкт‑Петербург – рядышком, рукой дотянуться можно. Но хоть рядом он, да не слышны в мешке каменном голоса, перезвон колокольчиков на тройках, крики сторожей ночных – ничего не слыхать, от чего всяк живой человек с ума сходит да думает – кончена жизнь, хоть покуда он жив еще! Но хоть жив, а будто и не жив, пребывая в могиле каменной, в коей хуже, чем в гробу! Уж лучше в смерть, чем жизнь такая!..

Вот лежит на полу каменном, на подстилке соломенной узник – рука на перевязи, поперек лица незаживший шрам. Лежит, в тулуп кутается, в угол глядит, о жизни своей жалея. Сколь он тут – уж не упомнит, со счета дней сбившись. Раз лишь в сутки дверца железная растворяется, дабы узнику пищу передать да свечу новую. Говорить с ним служителю запрещено, отчего они будто немые все. Хлопнет дверца, да тихо вновь…

Ночью лишь веселее: выбираются из нор крысы с мышами да по узнику спящему скачут, а он их уж не гоняет, к ним привыкнув, – пусть шныряют – все ж таки души живые…

Да ведь что теперь жалеть – знал же он, на что шел, знал, что дуэли промеж дворян еще с времен Петровых запрещены и что в Артикулах воинских да в «Патенте о поединках и начинании ссор» сказано: буде учинит кто дуэль али драку на шпагах или пистолях, то дуэлянты те, равно как секунданты их и люди, случайно при том бывшие и в караул о том немедля не доложившие, подлежат наказаны быть смертной казнью, а на дуэли погибший подвешен за ноги в людном месте в назидание иным драчунам, кои жизнь свою, Государю и Отчизне принадлежащую, попусту тратят!..

Ныне нравы смягчились, а все ж таки грозит дуэлянтам позор и вечная каторга.

Все – так… Но коли бы все сызнова начать, он и тогда ничего бы в судьбе своей не переменил!.. А раз так, то и жалеть не об чем!..

Тесен каземат крепостной, будто могила, пребывает в нем узник, что не мертв еще, но и не жив уже, лежит, думы свои тяжкие думает, и все‑то они про волю‑вольную да судьбу его беспросветную…

Но чу… шаги!.. Стукнул засов, заскрипели петли, отворилась дверь железная, хоть до еды еще не скоро.

Кто ж там?

Стоит на пороге служитель – лампой вперед себя светит, а за ним иные фигуры угадываются, коих за светом не признать.

Посторонился надзиратель, ключами гремя, встал, лампу в руке держа. Протиснулись мимо него люди…

Да ведь то отец его Карл Фирлефанц – стоит, глядит строго, головой качает, а подле него дама, лицо которой темной вуалью сокрыто!

Откуда они?.. Али мерещится то Якову?

Но – нет, верно, то батюшка его!..

Огляделся вкруг Карл, на стены, на решетку заиндевелую, на солому гнилую, вздохнул тяжко да к надзирателю обернулся:

– Оставь‑ка, голубчик, нас одних.

– Нельзя‑с, никак невозможно – не положено‑с! – испуганно мотает головой надзиратель. – Коль прознают – враз места лишат, да того пуще, на каторгу сошлют!

– Ступай, ступай! – повторяет Карл. – Я никому о том не скажу. На‑ка вот!.. – Да что‑то ему в ладонь сует.

– Покорно благодарю! – кланяется надзиратель. – Оно, конечно, не положено, но коли то сынок ваш!.. Ладно уж, попрощайтесь, а я покуда туточки, рядом побуду, коли что, так вы мне стукнете!

Поставил на пол лампу да бочком вон вышел.

– Ну, здравствуй, сын, – сказал Карл да, руки разведя, крепко Якова обнял.

Обнял, да чуть не прослезился, хоть крепился изо всех сил.

– Дурно тебе здесь?

– Обычно, батюшка, – в персиянском плену, чай, хуже было, – бодрясь, ответил Яков.

Отстранил его Карл да на сына во все глаза глядит – верно ли, не отчаялся ли, не пал духом?

Улыбается ему Яков, хоть улыбка та невеселой выходит.

Ну да ничего – жив, и то ладно!