«Мастер сыскного дела»

– Кто?! Отвечай, не то счас прибью!..

– Гуковский! Это он сказал, что вы контра белогвардейская и что вас через то стрельнуть надо.

Гуковский? Значит, все‑таки он?!

Мишель, хоть и ожидал нечто подобное, на мгновение опешил.

Ну вот и замкнулся круг – начпрод Куприянов – оценщик Гохрана Кац – Гуковский и эти вот два душегуба, что были сюда посланы, дабы убить его.

Значит, все верно, все так и есть, и коли теперь дале потянуть, то можно и сокровища царские вытянуть, до коих, может быть, лишь шажок малый остался!..

Так?

А ведь – пожалуй!.. Да коли по совести посудить, так никогда еще он не был столь близок к разгадке тайны!

Да только думая так да планы строя, знать не знал Мишель и ведать не ведал, какое новое препятствие на его пути встанет, да в каком обличье…

Торопливо простучали по булыжной мостовой каблучки – подбежала, вихрем налетела на Мишеля Анна, обхватила, всего его вертя, ощупывая и оглядывая:

– Жив ли?..

– Кто? Я? – в первое мгновение не понял Мишель. – Ну конечно же…

– Да ведь он стрелял в тебя, чуть‑чуть не попал, я сама видела! – испуганно всхлипнула Анна. – Он мог убить тебя!

– Ну что ты, что ты, – успокаивал, гладил Анну по голове Мишель. – Это тебе все померещилось… Да и стрелок он, смею тебя уверить, никудышный!

– Нет‑нет, – все не унималась, все плакала, цепляясь за него, Анна. – Ты ведь мертвым теперь мог быть!.. Обещай мне, прямо теперь, сейчас же, что бросишь свое дело. Ну – обещай же! – притопнула она ножкой.

Да как он может обещать то, что сделать не в его силах! Он пятый год уж ищет потерянные в четырнадцатом году сокровища, что принадлежат не ему и не государям императорам, коих теперь нет, и не новой советской власти, а Руси! Ищет и почти что уже нашел! Да ведь коли их иные, вроде Гуковского и иже с ним, вперед него сыщут, так непременно по ветру пустят! Как же можно им позволить кубышку, что триста лет всем миром сбиралась, в одночасье растащить?

Нет, не может он того допустить!..

– Обещай мне! – настаивала, теребила его Анна. – Обещай, что ты бросишь все и мы уедем из этой чужой, страшной страны!

Чужой?..

Да ведь ровно о том же, при последней их встрече, толковал ему батюшка ее Осип Карлович, что предрекал России скорую и верную гибель, призывая бежать вместе с ним за пределы свихнувшегося с ума Отечества.

– Уедем, Мишель, уедем навсегда, покуда еще живы!.. – просила, всхлипывала, жалась к нему Анна.

Уехать… Но куда?.. Туда, где их никто не ждет, где они будут пришлыми, чужаками?

Как бросить свою страну?

Как оставить могилы?

Как, спасая себя – себя при том не потерять?!

– Успокойся, – прижимал Мишель к себе Анну. – Поверь мне – худшее уж позади, теперь все будет только хорошо…

Да, право, будет ли?

Уж позади революционная смута и Гражданская война, и голод, и красно‑белый террор, но что‑то ждет всех их впереди? И станет ли лучше?..

Навряд!.. Было ли на Руси время, чтоб не кому‑то, а чтоб всем лучше прежнего жилось?

Пожалуй, и не было! Да и будет ли впредь?..

Поживем – увидим!..

Коли… доживем!

Послесловие

Тихо вокруг да безлюдно, из края в край чащи лесные да грязь непролазная – ни человека, ни зверя не видать. Но вдруг будто колокольчик далеко забренчал, да все громче, все ближе, словно то тройка почтовая скачет…

Но нет, то не колокольчик звякает – то цепи звенят. Бренчат кандалы, уныло бредут по Владимирскому тракту каторжане в халатах арестантских – на ногах цепи, что по грязи волочатся.

Дзинь.

Дзинь.

Дзинь…

Сколь же их тут – да ведь сотни! Идут, под ноги себе уставясь, об одном лишь мысля – чтоб до привала поскорей добраться, а дале уж не загадывают.

Дзинь.

Дзинь…

Далека дорога в Сибирь – не все живыми дойдут.

Позади колонны, что солдаты охраняют, телеги, добром груженные, едут, на телегах арестанты, нахохлившись, сидят, – убогие, да калеки, да средь них те, что побогаче али происхождения не подлого, а дворянского. Но хоть дана им сия поблажка, да все ж на ногах оковы, что вниз цепями свисают, кожу в кровь истирая.

На третьей телеге Яков Фирлефанцев сидит, коего в халате арестантском не признать.

– Чего насупился, сиятельство, чего молчишь, будто водицы в рот набрал? – спрашивает, толкает его в бок возчик.

– Не сиятельство я, – нехотя отвечает Яков.

– А хошь бы и сиятельство, – усмехается мужик. – И таких мы, бывалоче, возили. Были вы господа, а ноне все ровня, все – каторжане без роду, без племени! За что тебя, сердешного, в рудники‑то везут?