«Мастер сыскного дела»
И вывод:
«Таких, как Фирфанцев, надобно предавать суровому пролетарскому суду и немедля пускать в распыл как сознательно затесавшихся в революционные ряды скрытых контрреволюционеров, осветив под ним надпись: „контра“!»
Круто!..
И поверх рапорта собственноручная резолюция Дзержинского:
«Глупость, граничащая с контрреволюцией!»
И тут же, отдельным листом, пространный комментарий. «Фирфанцев, конечно, не пролетарий, и было бы смешно требовать с него революционной сознательности и идейной беспощадности к врагам революции. Но то и хорошо, что он не пролетарий! Довольно с нас выскочек, что, кичась своим происхождением, не способны к сколько‑нибудь вдумчивой работе, научившись лишь размахивать маузером да мандатом ВЧК. Люди, готовые стрелять во всех без разбора, у нас имеются в достатке, где бы взять иных, что умеют думать, прежде чем пальбу учинять?..»
Выгораживает Железный Феликс завербованного им агента. Ну‑ка, что там дальше?
«Бесспорно, нельзя в работе ВЧК опираться исключительно на буржуазный элемент, не понимающий самой сути революции. Но тем не менее привлечение подобного рода кадров из дворян, в том числе бывших чинов полиции, не запятнавших себя политическим сыском, должно всячески приветствоваться Советской властью как в центре, так и на местах, дабы, используя их опыт, создать костяк будущей службы советской разведки и контрразведки, способных противостоять контрреволюционным вылазкам иностранных служб, белой реакционной эмиграции и прочей сволочи».
И резолюция:
“Товарищу Ягоде!
Зачислить тов. Фирфанцева в штат ВЧК, особым списком, рассмотрев возможность использования его в оперативной работе. В настоящий момент считаю целесообразным, привлекая его к разовым операциям, главным образом сосредоточиться на поиске драгоценностей дома Романовых, пропавших в четырнадцатом году при их отправке в Москву. В интересах дела лучше оставить Фирфанцева числящимся за комиссией Горького, не раскрывая его сотрудничества с органами ВЧК.
Ф. Э. Дзержинский”.
И как апофеоз неказистая бумажка:
«Присвоить товарищу Фирфанцеву оперативный псевдоним „Гимназист“, выделить людей для связи, проинструктировав их относительно соблюдения строжайшей рев. дисциплины и конспирации, предупредив об ответственности вплоть до высшей меры».
А вот и их расписки…
Выходит, Фирфанцев нужен был чекистам в первую очередь для поиска утраченных царских сокровищ! Но как они узнали, что он более других приблизился к разгадке их исчезновения?
Мишель‑Герхард фон Штольц перерыл папку и нашел что искал – показания Фирфанцева, данные им следователю ВЧК Маркову, относительно проводимого им при царе‑батюшке и после по поручению Временного правительства расследования.
В тексте были жирными чернильными линиями отчеркнуты фразы, где Фирфанцев приводил стоимость пропавших сокровищ – миллиард золотых рублей.
А на полях начертано:
«Разобраться! И доложить!»
Очень знакомый почерк…
Ну да, тот самый, что перечеркивал резолюциями служебные записки. Почерк Председателя ВЧК Дзержинского!
И этот клюнул на сокровища. Как и все прочие, бывшие до него… Но, в отличие от прочих, он на слово царских следователей не полагался, начертав: «Разобраться! И доложить!»
Разобрались.
И доложили.
Вот список оценочной комиссии – дюжины собранных по Москве известных ювелиров, которых под конвоем приволокли в ЧК для оценки стоимости принадлежавших последнему русскому царю драгоценностей. А вот – итог их не за совесть, а за страх работы: перечень изделий, которые, по их мнению, могли находиться в тех злополучных восьми ящиках, что прибыли из Санкт‑Петербурга в Москву.
И это уже не абстрактный миллиард, это вполне конкретные изделия, путь которых можно проследить!..
– Я молодец? – игриво спросила Светлана, заметив, как повеселел ее любимый.
– Ты не просто молодец – ты чудо! – сказал Мишель‑Герхард фон Штольц, – Чудушко мое!
Глава 6
Казенная рессорная пролетка катила по московским переулкам, разбрызгивая весеннюю грязь. На козлах восседал возчик в кожанке с маузером на боку, грозно погонял кобылу:
– Но, ходи шибче, контра недорезанная!
Худющая кобыла еле перебирала ногами.
– Но, холера тебя раздери!
Кобыла была реквизирована чекистами на транспортные нужды и теперь понуро таскала коляску на реквизиции и аресты. Кормили ее из рук вон плохо, нещадно охаживали кнутом, но все же ей было лучше, чем арестантам, которых она возила на Лубянку.
– Но‑о, отродье белогвардейское!..
В коляске, придерживая на коленях большие саквояжи, сидели два пассажира. Как проскочили Сретенку, один из них привстал, тронул кучера за плечо, попросил, сбиваясь на старорежимный манер:
– Останови, голубчик.
– Чего?! – обернул свирепое лицо кучер. – Какой я тебе «голубчик»… ты эти господские замашки брось!
Пустил злым матерком.
– Простите, товарищ! – извинился пассажир. – Мне необходимо заехать теперь домой.
Но кучер лишь погонял кобылу.
– Такого приказу не было! – лишь бросил он. – Мне велено вас на вокзал свезти, а боле ничего!
Мимо, мелькая, проносились переулки, разбитые фонари, заколоченные досками пустые глазницы окон.
– Сейчас же остановите, товарищ, или я буду принужден спрыгнуть! – крикнул Мишель, вставая.