«Слово дворянина»

– Миллиард‑то? – усомнился Мишель.

– А что?! Вы знаете, как волгари пьют?! – восхищенно вскинул руки Горький. – Ох как пьют!.. Уж так пьют, что иной раз оторопь берет! Все‑то пропьют да по ветру пустят – и дом, и с себя рубаху исподнюю! Что миллиард русскому человеку – коли он жизнь пропить да прогулять готов! Русскому человеку все‑то по плечу. Русский чело‑овек… это, знаете ли, звучит!..

Горький говорил, как роман писал, – широко, жирными мазками. Вот только Мишель был неблагодарным слушателем, сыскное прошлое его подводило – ему бы факты, да версии, да зацепочки маломальские какие, а не картины русской жизни.

Он не только Горького, он за то и Достоевских с Толстыми не шибко жаловал, кои в романах своих с преступниками антимонии разводили, в их душонках пропащих копаясь. А в жизни все было куда как проще – в жизни были все более хитрованские да сухаревские убивцы и душегубы, которые за полушку запросто резали прохожему горло да пропивали его кошелек тут же, в ближнем трактире. А после шли к марухам своим, что, животы неизвестно от кого нагуляв, рожали в трущобах, да тут же, от бремени разрешившись, заворачивали младенцев в тряпку, да, пройдя чуток, бросали в Яузу‑реку, дабы не обременять себя в разгульной жизни своей лишним ртом. Вот и вся‑то сложность!

А Федор Михайлович про Раскольникова… Скольких таких Раскольниковых Мишель на каторгу спровадил, да не спрашивал их про то, на что они право имеют, а все больше про то, где да в чем они были, когда потерпевший богу душу отдавал, да куда гирьку, коей ему череп надвое раскроили, подевали, да кому и почем награбленное сбывали. Оттого не восхищался он, как иные, образами Порфириев Петровичей и иже с ними. Да и не видел таковых, когда в сыскном отделе служил.

Разных видел, а чтобы таких – не случалось! Кабы он да иные следователи так‑то работали, начальство враз бы с них три шкуры спустило да в отставку спровадило. Мишелю иной раз по пяти дел приходилось вести, одно другого путаней, какие уж тут душевные изыски! Служ‑ба‑с!..

Вот и ныне его мало трогало, сколь русский человек готов пропить, да по ветру пустить, его иное интересовало – кто, когда и при каких обстоятельствах в последний раз видел принадлежащие Романовым драгоценности. С того и надлежало ему поиск вести!..

Да только как о том узнать? Здесь вся загвоздка и была!..

А что до русского народа – так он разный! Да не как в салонных разговорах да в статейках журнальных о нем судят – то хуже него не придумать, то лучше его не сыскать, – а всякий!.. Как и сама жизнь, в коей и праведники, случалось, за кистень брались да на большую дорогу шли, и душегубы – в монахи подавались, а марухи их чужих сирот привечали и, будто своих, растили.

Только чего о том попусту болтать…

– Пойду я, – сказал Мишель, не поддержав беседу на темы величия русской души. – Мне теперь на Остоженку надобно, доходный дом Анциферова проверить.

– Да‑да, ступайте! – поддержал его Горький. – Только обязательно кого‑нибудь с собой возьмите! Ато времена ныне неспокойные, как бы чего не вышло…

И как в воду глядел пролетарский писатель. Верно, оттого, что великий!

Глава VIII

– Что скажешь, друг разлюбезный, сию вещицу увидав? – спросила матушка‑государыня, как явился, призванный к ней, главный хранитель рентереи Карл Фирлефанц.

Только ничего сказать Карл не мог, на подарок во все глаза таращась! Уж больно чуден он!

Уж, казалось, нельзя боле удивить столицу российскую, как преподнеся в дар царице живых слонов. Но нет, сыскалось другое чудо, что персиянский посланник, владетельный Сабур‑Казим‑Бек, подарил государыне императрице Елизавете Петровне, как собрался обратно в Персию свою ехать!

И тоже не что‑нибудь, а – слон!

И хоть невелик он был, не в пример своим живым собратьям, да не менее их чудесен! Весь белый, из единого бивня выточенный, да как живой! Стоит, хобот вверх задрав, бивни – из чистого золота, вместо глаз – бриллианты вправлены, и на ногах, где когтям надобно быть – тоже. На спине слона – корзинка, из жемчугов плетенная, а в корзинке той огромный камень‑изумруд покоится!

Но сие еще не все!

Взяла матушка слона в руки да, на бивень золотой надавив, спину слоновью отняла. А там, внутри слона, будто в шкатулке, другой камень лежит – бриллиант чистой воды!

Не сдержался, ахнул Карл.

– Что, друг мой разлюбезный Карл, есть в Европе такие безделицы?

– Нет, – покачал головой хранитель рентереи. – Сия вещица произведена из слоновой кости, коя у нас, да и в Европе тоже, особо ценится. А камень сей, что в брюхе слоновьем хоронится, величины необыкновенной!..