«Слово дворянина»

А тех, что припозднились, что испугались, в траншеях присев, унтера в чувство приводят, по мордам кулаками лупцуя да пинками на поле брани выгоняя.

– А ну, вперед, сучье отродье! За спинами схорониться хочешь, покуда другие живота не жалеют?! Пшел!..

А уж коли вылезли все, то теперь бежать надобно, потому как одна возможность уцелеть осталась – добежать до германца да на штык того насадить.

– Ур‑ра‑а‑а!..

Так‑то бывало! А тут – что!..

Только разве Паше‑матросу хуже иных – ему свист пулек внове, ему их в своей кочегарке слышать не приходилось, но и он в квартиру полез.

Ворвались.

Солдаты кого‑то с ходу на штык поддели, да им же к стене припечатали, будто жука к листку картона. Паша‑матрос дверь в залу высадил, да удачно так, что того, кто за ней был, с ног сшиб и к полу прищемил. А боле в квартире никого и не оказалось!

Квартира была богатая – кругом картины, золото, ковры персидские. Часть их была уж в прихожую стащена и в узлы завязана. Злодеи, что в квартире таились, оказались громилами с Хитровки, Это только Мишеля с солдатами и спасло. Кабы таились здесь офицеры – то худо бы им пришлось. А эти хоть и имели при себе револьверы, да не по одному, а пользоваться ими надлежащим образом не умели – палили больше с испугу, чем в цель.

Тому, что был дверью прищемлен, Мишель тут же допрос учинил.

Спросил:

– Кто таков?

– Гришка я.

– А на квартиру кто навел?..

Уверен был Мишель, что кто‑то навел, что не просто так они сюда заявились, не случайно. Да и дверь не была взломана.

Кто бы это мог быть?.. Уж не дворник ли, коему сюда так идти не хотелось! Он?

– Дворник навел? – вновь спросил Мишель.

– Ну, чего молчишь, как дохлая медуза? – рявкнул, придвигаясь, Паша‑матрос, потянувшись к бандиту своими ручищами.

Тот испуганно завертел глазами, втянул голову в плечи.

– Счас как вдарю, и душа из тебя вон! – пообещал кочегар.

– Ага, он, дворник! – торопливо признался злодей.

– Надобно его теперь, покуда он далеко не ушел, словить, – сказал Мишель.

Солдаты, понятливо кивнув, побежали из квартиры.

Паша‑матрос принес с лестницы мертвого мальчонку. Тот безжизненно висел, свесив вниз руки и ноги. За кочегаром шла, будто привязанная к нему, притихшая и испуганная девочка.

– Жаль пацаненка‑то! – вздохнул кочегар.

– А другой где? – спросил Мишель.

– Видать, сбег, когда палить начали! – ответил Паша‑матрос. – Теперь ищи ветра в поле.

Пошарил в кармане бушлата, вытащил кусочек колотого сахара, протянул девочке.

– На, покушай.

Хотел по голове ее погладить, да та, как он приблизил к ней свою ручищу, испуганно сжалась и заморгала глазками.

– Эх!.. Мы‑то ладно! – в сердцах сказал кочегар. – А эти‑то за что такие муки принимают?

Девочка стояла, держа в грязных пальцах кусок облепленного махоркой сахара, облизывала его, с опаской косясь на матроса.

И то верно, – подумал Мишель. – На что тогда все эти революции?.. Грош им цена, коли первыми дети страдают! Были” нее родители, были братья, а ныне одна она. И что с ней теперь станется – помрет где‑нибудь под забором либо в казенном доме от голодухи и тифа.

Девочка облизывала свой кусок сахара, а подле нее, в ногах, лежал ее мертвый брат, что был для нее опорой, а теперь перестал быть…

Спас ее Мишель, головой рискуя, выхватив из‑под пуль – да только верно ли сделал? Может, не нужно было, может, пускай бы она теперь погибла, чтобы впредь не мучиться?..

Скоро вернулись солдаты.

– Утек мерзавец, – довольно безразлично сообщили они. – Там дворы проходные, а в какой из них он побег – разве понять! Так что мы далече не пошли.

– Ладно, – кивнул Мишель. – Найдите где‑нибудь понятых, да и начнем опись…

И вновь обернулся к девочке.

Та стояла, и не было на ее лице ни страха, ни сожаления. Не было ничего!.. Одна только какая‑то совершенно взрослая печаль и усталость. От ее такой еще короткой, но успевшей вместить столько бед и страданий жизни…

Что‑то с ней станет!..

Да и не с ней с одной…

Глава XIII

Чудна земля персиянская – все там не так, как на Руси, все шиворот‑навыворот!

Идет Яков Фирлефанцев по старому городу от базара к базару, коих здесь видимо‑невидимо, да диву дается, сколь народу здесь торговым делом промышляет. Да торгуют не абы как, не всем подряд, а лишь одним чем‑нибудь – на том месте сабли да шатры продают, там – упряжи, там – дрова, да не просто так, не возами, как дома, а чудно – на вес! Дале – решетками торгуют и здесь же их, мехами огонь раздувая, и куют, за ними из глины горшки лепят да в печах обжигают, а из меди, что листами, посуду али шкатулки молоточками выбивают – али что другое, что только ни попросишь. Еще дале – ткут и красят набивные ткани, режут всякие деревянные изделия, пишут прошения, продают чернила и чернильницы…