«Слово дворянина»

Все кругом по‑иноземному галдят, толкаются, товар свой на все лады нахваливают, прохожих за рукава дергают да к себе в лавки тащат! Пройти спокойно нельзя!

Вдруг слышит Яков – русская речь!

Оглянулся – стоит купчина в рубахе, косая сажень в плечах, с бородой по пояс, да с другим таким же речи говорит. Мол:

– Ныне торговля никакая, себе в убыток, хорошей цены не дают, надобно бы лавки закрывать да в кофейню идти…

Замер Яков, спросил – кто такие?

– С‑под Новгорода Великого я, по‑русски Николой кличут, аки святого чудотворца, а местные Курбан‑савдагар прозывают. А Алексашка – с Рязани. Торговлю здесь ведем.

– Давно ли?

– Почитай, четвертый годок. Везем сюда лен да меха, отсюда приправы, ткани да золото на Русь‑матушку шлем! Тем, слава всевышнему, и живы!

– И много здесь русских?

– Считай, лавок сто, а то и поболе! Аида с нами, расскажешь, чего на Руси‑матушке ныне творится. А коли нужда в чем есть – в деле, совете добром ал и в ином чем, мы с превеликим нашим удовольствием.

– Есть нужда. Надобно мне каменьев самоцветных – алмазов, рубинов да жемчугов для государыни‑императрицы Елизаветы Петровны купить, да не простых, а самых невиданных, дабы удивить и порадовать ее.

Переглянулись купцы.

– Тогда к еврею Юсуфу тебе надобно, что лавку на старом базаре держиг. Аида, проводим!

Пошли.

Купцы ловко меж людей шныряют, то с тем, то с иным на разных языках заговаривают, к товарам прицениваются, а то к ним перс какой али индус в чалме бросается да поклоны бьет.

Всех‑то они знают, и все‑то – их!

– Сколь же вы языков понимаете? – удивляется Яков.

– Да, почитай, десяток – персиянский, турецкий, армянский, индийский, еврейский… Люди мы купеческие, нам без языков иноземных никак нельзя! Перво‑наперво, счет разуметь надобно, дабы верно торговлю вести. К примеру по‑турецки цифири будут: бир, ики, учь, дерть, бежь… По‑персиянски: йек, до, сэ, чахар, пандж, шеш, хавт, хашт, ног. А по‑армянски уже: айн, пень, кень, та, ечь, за…

Вдруг топот, галдеж – толпа друг на дружку лезет. Что такое?

– Не иначе, опять казнят кого. Протиснулись.

И верно. Посреди площади, что народом запружена, – пустота, из земли, на два локтя вбитые, торчат колья с руку толщиной, с одного конца стесанные. Подле них стоит персиянин в одежде богатой да, вертя в руках свиток, чего‑то громко читает. Чуть дальше, понуро свесив головы, ждут своей участи приговоренные. Вокруг них воины с палашами наготове стоят, у каждого за спиной лук и колчан со стрелами подвешен.

– Чего с ними будет‑то? – спрашивает Яков.

– Будет‑то – на кол посадят, а боле ничего, – отвечает Никола.

– За что‑же?

– За дело! Те двое жен чужих соблазнили да сбежать с ними хотели. А тот евнухом при гареме состоял, да по недосмотру не дорезан оказался, отчего в грех впал! За что им ныне ответ держать.

Важный персиянин читать закончил, свиток свернул, что‑то крикнул, да сел в сторонке, скучая.

Вперед палач вышел, одного из приговоренных за шиворот схватил, наземь уронил и ноги ему ремешком ловко так перехватил, узлом затянув и к ним уж руки подвязал, отчего тот весь скорчился.

Народ заволновался, на носки привстал, дабы лучше видеть.

Помощник палача, пацаненок совсем, к деревянному колу подошел, с пояса мешок снял и, раскрыв его, вынул полную пригоршню сала, которым кол мазать стал сверху донизу, так что тот весь заблестел. Два смазал, а третий не тронул. На третьем деревяшку поперек набил.

– Зачем деревяшка‑то? – спросил Яков, коий казней таких не видывал, а лишь слышал о них. – И сало тоже?

– Сало, дабы злодеи долго не мучились. Шах им милость великую явил, избавив от мук смертных, за что они ему хвалу вознесли! А перекладина сия, напротив, чтобы нераскаявшийся злодей сразу Аллаху своему душу не отдал!

Бона как!..

Палач, крякнув, подхватил, поднял первого преступника, ухватив под мышки, да, вперевалочку поднеся к колу и примерившись как следует, насадил на самую его заостренную вершину, надавил, толкнул книзу да отступил на шаг. Приговоренный взвился, задергался, завизжал страшно и стал извиваться на колу, отчего пополз по нему все ниже и ниже. На землю, в пыль, потекла по сальному дереву, сливаясь в лужу, черная кровь.

Толпа закричала и заулюлюкала, довольная зрелищем.

Преступник малость еще подергался, съехав почти к самой земле, да замер, откинувшись головой в сторону, а из шеи его медленно вылез острый конец кола.

Яков быстро и истово перекрестился!

Тут уж второго приговоренного подтащили да посадили на кол.

А вот с третьим повозиться пришлось. Тот что‑то страшно кричал, плевался и, извиваясь, пытался вырваться из рук палача. Да тот в деле своем поднаторевшим был – ухватил его поперек туловища, к колу подтащил да крикнул пацаненку, чтобы тот за ноги его держал. Уж вместе несчастного вскинули да на кол взгромоздили. Тот взвизгнул, осел до самой перекладины, в нее упершись, да замер, боясь шевельнуться, ибо всякое шевеление отзывалось в нутре его болью.