«Слово дворянина»

Да, верно – была вмятина, глубокая, еще не потускневшая, каплеобразная борозда, меж вторым и третьим камнями.

– Позвольте вас спросить, разве оттого, что его попортить, цена украшения вырастет?

– Упадет, – обреченно кивнул Мишель.

– Вот‑с и я так считаю. Считаю, что это не подделка, а то самое, настоящее, колье.

– Но как оно вновь могло оказаться на Хитровке?

– А вот сие я хотел бы знать! Причем не менее вашего! – ответил Валериан Христофорович. – Хотел бы знать, каким образом колье, за обретение коего вы, да и я тоже, чуть жизнями не поплатились, вновь оказалось там, откуда мы его с вами с таким превеликим трудом изъяли! Доподлинно сказать не могу, но сдается мне, что драгоценность сию вернул обратно на Хитровку человек, коему, по занимаемому положению, надлежит хранить его пуще глаза своего.

Да‑с!..

Глава XVIII

Полгода уж, как Яков в Персии, а все не может найти, чего надобно. Все базары обошел, все лавки – алмазы купил, рубины, сапфиры, жемчуга и иные камни самоцветные, но нет средь них ничего такого, чем можно было бы удивить да порадовать государыню‑императрицу. Хороши камни, спору нет, – да обычны! Потому как все самые удивительные самоцветы, что в Персию из Индии да Китая попадают, торговцы первым делом в шахскую сокровищницу несут, а буде кто из них ослушается да отдаст камень на сторону, прежде чем оценщикам шахским покажет, то его и покупателя камня того поймают и мучительной смерти предадут другим в назидание.

Как при том сокровища рентереи царской преумножить? Загрустил Яков да обратился с бедой своей к послу, князю Григорию Алексеевичу Голицыну, что хоть и был ему не ровня, да привечал, помня, что Якова в Персию сама государыня снарядила!

– Не могу, – сказал, – того, за чем матушкой‑государыней Елизаветой Петровной послан, сыскать…

– И не сможешь, – кивнул Голицын. – Надир Кули Хан мудр да хитер как лис – желает он, дабы все каменья чудесные да диковинки разные в его сокровищнице хранились, через что станет он богаче иных правителей уж не только на Востоке, но и в Европе тоже! А имеющий злато – да получит себе весь мир!

Оттого, верно, он Индию воевать стал, предав огню и мечу, что прознал о богатствах тамошних магараджей. И ныне богатства те здесь хранятся.

– Где ж сокровищница та? Хоть бы глазком одним глянуть!

– Кто на них взглянет, тот без очей останется, а то и без головы. Сокровищница во дворце, где гарем шахский пребывает, дабы быть там под неусыпной охраной и дабы жены шахские могли, украшения меняя, услаждать ими взор властителя своего. Постороннему ни в сокровищницу, ни даже в сам дворец хода под страхом смерти нет!

Совсем опечалился Яков. Да князь Григорий Алексеевич его утешил, надежду дав.

– Трудно сие, но коли надо то самой государыне‑императрице Елизавете Петровне, то можно похлопотать, чтоб запустили нас в сокровищницу, на камни самоцветные глянуть да выбрать те, коими царицу российскую ублажить. Уж больно теперь персам нужен с нами вечный мир, чтобы другие народы воевать! Не велик шанс – но есть!

– Что ж, неужто к самому шаху надобно идти? – подивился и устрашился Яков.

– К шаху не пойти, шах высоко сидит, докуда нам не достать. Здесь иные ходы искать надобно, да не простые, а с вывертом!

Как сие понять?..

– Вот коли евнуха главного, Джафар‑Сефи, что за гаремом шахским приглядывает, умаслить да в союзники склонить, то, может, что с того и выйдет?

– Евнуха? Да разве евнух что может? – подивился Яков.

– Эх! – ухмыльнулся князь Григорий Алексеевич. – Сей политики вам по молодости вашей не понять! При восточных дворцах, да и иных тоже, все‑то не через господ, а через слуг их делается, кои к правителям допущены да накоротке с ними общаются. Сей окольный путь ближе самого прямого!

А евнух – то случай особый. Он хоть гордости мужской лишен, да через то власти поболе иных визирей имеет, так как доверено ему главное богатство шахское – жены его, а с ними и сокровищница, что в женском дворце хоронится! Евнух – он самый первый советчик шаху, ибо советы свои не сам говорит, а в уста наложниц и жен его любимых вкладывает, кои их, меж утех телесных, властителю своему внушают. Понял ли?

Какие понять!..

– Помогите, Григорий Алексеевич Христа за ради!

– Помогу, отчего не помочь, коли, в Петербург вернувшись, скажешь государыне нашей о хлопотах моих!

– Скажу, Григорий Алексеевич, как есть все скажу – истинный крест! – пообещал Яков да перекрестился.

– Ну ладно, коли так! Не тебя ради, но государыни императрицы Елизаветы Петровны и славы Руси, – наставительно сказал князь. – Имеются у меня люди нужные, что могут ныне свесть с Джафар‑Сефи. Только с пустыми руками к тому не сунешься, надобно подарки дорогие нести да обещать твердо, что часть самоцветов, Елизавете Петровне назначенных, ему достанется, тогда только он, может, и согласится.