«Слово дворянина»

Мишель удивленно вытаращился на старого сыщика‑с каких это пор кровь стала навроде отпечатка пальца? Что это за новые веяния?!

– Вот и выходит, что ты это товарища нашего порешил, за что тебе следует стенка! – и Валериан Христофорович стал шарить в кармане рукой, будто револьвер вынимая.

– Чего это, чего?! – отскочил к стене арестант, тревожно бегая по сторонам глазами. – Напраслина то! Никого я не убивал!

– Еще как убил! – не поверил Валериан Христофорович. – Очень важного начальника и его вон брательника. Родного! – указал пальцем на Мишеля, отчего того и вовсе оторопь взяла.

Какой брательник?! Какая кровь?!

– А коли убил, так держи ответ! – сурово подвел итог старый сыщик. И вновь стал шерудить рукой в пустом кармане.

– Э‑эй! Нету такого закона, чтобы сразу стрелять! – заверещал фартовый. – Меня не за то взяли, меня за цацки взяли!

– За какие? – сделал вид, будто бы заинтересовался Валериан Христофорович. И, остановив жестом Мишеля, который и без того смирно стоял в сторонке, сказал, в точности копируя новый советский тон: – А ну, погодь в него палить, товарищ, может, он еще принесет пользу нашей с тобой революции!

Будто Мишель собирался! Да у него и оружия‑то при себе не было!

– Пущай‑ка он сперва скажет про цацки, что при нем были! Не иначе как товарища Петерсона они, коего сей злодей прибил, да ограбил!

Какого еще Петерсона?

– Никого я не грабил! – заорал благим матом арестант. – Я их у этих… у антихристов на спирт выменял.

– У кого? – не понял сыщик.

– У антихристов! – убежденно повторил фартовый.

– У анархистов, что ли? – вдруг сообразил Мишель.

– Ну… У них самых, – обрадованно кивнул арестант.

– Много было спирта‑то? – поинтересовался Валериан Христофорович.

– Почитай, десять бочек! – ответил арестант.

– И что, и указать на тех, у кого цацки взял, сможешь?

Арестант насупился и замолчал.

– Ну как знаешь… – развел руками Валериан Христофорович. – Я думал, ты покуда поживешь еще, как полезный советской власти, да к тому ж раскаявшийся индивид, даты, видать, того не желаешь! – и обернулся к Мишелю. – Поступай с ним, товарищ Фирфанцев, как тебе твоя пролетарская совесть подсказывает. Он твоего брата родного порешил да кожанку с него снял и товарища нашего Петерсона, по всему выходит, тоже он прибил, за что следует ему беспременно экзекуцию учинить!

Мишель хотел что‑то возразить, подавшись было к арестанту, отчего даже руку к тому протянул – да только тот, испугавшись его жеста пуще смерти, полез на стену, вереща:

– Не надо‑ть! Не убивал я! Как же так‑то?!

– А как ты – так и тебя! – убежденно ответил ему Валериан Христофорович, сам того не зная, повторяя выведенную революцией формулу. – Коли бы ты указал, у кого цацки брал, мы бы тебя еще помиловали. А так – нет!

– Скажу я, скажу! – упал на колени испуганный арестант. – У антихристов я их брал, что во дворце князя Габаридзе. Им я спирт привез – кого хошь спросите!

– А кто тебе за спирт платил? Имена назвать сможешь?

– Смогу – Сашка‑матрос там был и еще какой‑то Макар. Они мне цацки и дали. А боле я там никого не знаю!..

Вот и следок!.. Выходит, это анархисты конфискованными у Федьки Сыча драгоценностями торговали? И средь них тем, памятным, с вмятиной пулевой, колье! Занятно!..

И хошь узнали они, чего хотели, а все же на душе у Мишеля прегадко было! Как из камеры вышли, он не выдержал, сказал‑таки:

– Не хорошо так‑то!

– Как? – не понял Валериан Христофорович.

– Да вот так, чтобы смертью пугать и через то показаний добиваться!

– А что вы мне прикажете делать, милостивый государь?! – вспылил вдруг старый сыщик. – Ране у меня дознаватели были, осведомители, свидетели из обывателей добропорядочных, лаборатория криминалистическая, а ныне – ничего такого нет! Как мне дела раскрывать? Ежели бы я по одному только закону действовал, то ничего бы ныне не узнал! А так – узнал! Да и не агнец он – ведь убил да кожанку с мертвеца снял – разве непонятно?

– Все равно! – твердо сказал Мишель, демонстративно замолчав.

– Да бросьте вы, голубчик, ей‑богу! – совершенно расстроился Валериан Христофорович. – Ну попугал малость!.. Я же понарошку! Шутейно! Да разве непонятно – кто ж его без следствия, без суда, да без присяжных приговорить может? Это, простите, нонсенс какой‑то! Ладно он, по темноте своей, мне поверил, но вы‑то почему все так близко к сердцу приняли?..

Эх, Валериан Христофорович!..

Да потому и принял, что, сам того не ведая, угадал старый сыщик самую суть революционной «законности» – что так оно и есть! И та комедия, что он пред арестованным ломал, не комедия вовсе – а истина, коей Мишель свидетелем был, потому как сам лично в подвалах Чека видел, как людей по подозрению только, по наговору одному, в распыл пускают! Как его самого чуть не пустили! Валериан Христофорович, тот под расстрелом покуда не бывал, а он – был! Отчего на него тем прошлым страхом и отчаянием дыхнуло! И не старого сыщика фартовый испугался, а Чека, вернее, славы ее!