«Слово дворянина»

– Да?! – чему‑то обрадовался старый академик. – Надо же, сколь удивительным образом оправдалось древнее поверье!

– К сожалению, иных владельцев он не защитил! – остудил его восторги Мишель‑Герхард фон Штольц.

Имея в виду покойного ювелира, которого ограбил и убил упомянутый в рапорте Фирфанцева Федька Сыч, да и самого Федьку тоже, который вряд ли кончил хорошо.

– Ну что ж, возможно, их интерес к камню был корыстен, – задумчиво ответил Михаил Львович.

– Вы что… вы не шутите? Вы это серьезно? – удивился Мишель‑Герхард фон Штольц, который тоже причислял себя к потерпевшим от этого колье, причем на совершенно бескорыстной основе. – Это ж все суеверия!

– Как знать, – пожал плечами старый академик. – Шлиман поверил в Трою – да нашел ее. Не все, что знали древние, доступно современному нашему пониманию. Поверьте мне – в древней истории есть множество загадок, на которые мы доселе не можем найти ответы.

Мишель‑Герхард фон Штольц хмыкнул. Коли академик считает так – пусть так и считает!

– Вы, коли вас не затруднит, оставьте мне эти фотографии, – попросил Михаил Львович. – А я покопаюсь на досуге, может быть, и найду что‑нибудь интересное…

Да, взглянув на фото, добавил:

– Весьма, весьма любопытная вещица!..

Поди, еще и найдет, подумал про себя Мишель. Все ж таки мировая величина… И ‑точно!..

Глава XXVIII

Никакой вывески не было… Был захламленный, с выбитыми окнами и никогда не горевшими фонарями переулок, по которому шастали темного вида личности. Сюда и ране‑то никто, кому жизнь была дорога, ночами не забредал, а ныне и подавно. Но только нужда не тетка, нужда хошь куда погонит – хошь к самому черту в пасть!..

Теперь по переулку шли трое. Первым, подметая широкими клешами мостовую – матрос, подле него ступал дородного вида мужчина с тростью, а уж за ними, чуть поодаль, брел невзрачный господин в ношеном сюртуке, подняв воротник да сунув руки глубоко в карманы.

Пусто в переулке – ни единой‑то живой души. Тишина гробовая.

Цок‑цок‑цок!.. ‑стучат о булыжник подковки, что на башмаках матроса набиты – эхо звонко отражается от стен. На душе тревожно, чудится, будто из черных провалов подворотен глядят на них чьи‑то недобрые глаза.

– Куда дале‑то? – отчего‑то шепотом спросил дородный мужчина.

– Вон туды, – указал пальцем матрос.

Прошли в щель меж домами, оказались во дворе, где вдоль стен, громоздясь друг на друга, валялся всякий выброшенный из окон и вынесенный из квартир хлам. До дворов руки советской власти покуда еще не дошли, ладно хоть с главных улиц мусор убирать начали.

Средь мусора натоптана десятками ног тропинка – видать, много кто сюда ходит. По ней и пошли друг за дружкой – мужчина с тростью впереди, за ним матрос, последним господин в сюртуке.

Крылечко какое‑то да дверь. Дале хода нет…

– Здесь?

– Здеся!

Матрос отошел на шаг, стукнул в окошко, да не просто так, а условленным стуком – раз да через паузу еще три. Дрогнула, отползла на окошке занавеска – засветило в щель желтым светом керосиновой лампы. Чье‑то лицо, припав к грязному стеклу, глянуло на улицу.

Вот уж и за дверью завозились. Звякнула щеколда. Приоткрылась дверь на цепочке.

– Чего вам?.. Чего шляетесь ни свет ни заря?.. Матрос выступил вперед.

– Это я, Сашка‑матрос… Не узнаешь разве? К Соломону мы, дело у нас к нему…

Дверь захлопнулась, но лишь на мгновенье, дабы цепочку с гнезда сбросить, да тут же широко распахнулась.

– Заходь, коль надоть…

Первым на крыльцо ступил Сашка‑матрос, за ним, вплотную наседая, мужчина с тростью, а уж за ним, воровато озираясь, господин в сюртуке.

Как зашли – дверь тут же позади захлопнулась.

– Сюда извольте.

Невидимый в полумраке человек сопроводил их по длинному коридору, который закончился комнатой, где стоял большой, с резными ножками, стол да конторка, а вдоль стен были расставлены старые, скрипучие стулья.

– Туточки пока положите. Сели. Огляделись.

Помещение темное, с единственным, в железной решетке, окошком. На полу пыль да грязь уличная комьями. Да не одни они здесь…

Пред столом, навалясь на него грудью, стоит парнишка фартового вида в сапогах гармошкой. По другую сторону, вдев в глаз большую часовую лупу, низко склонился седой человек. Подле него, на столе, горкой свалены украшения.

– Так‑с, так‑с, – приговаривает седой ювелир, вытягивает из кучи украшение, крутит то так, то сяк, то удаляя, то приближая к самому глазу, то поднося к свету горящей керосиновой лампы да фитиль поболе подкручивая, дабы огня прибавить.

Фартовый делано зевает, изображая равнодушие, хошь сам глаз с ювелира не спускает. Говорит:

– Чего время тянешь, Соломон, чего глядишь – разе я тебя когда дурил? Товар самый что ни на есть справный – такого боле не сыщешь!