«Слово дворянина»
На чем разговор был кончен. И хоть князь Григорий Алексеевич Якова за порог не гнал, напротив, за стол приглашал отобедать, чем бог послал, да после трубку выкурить – ясно было, что в том деле он ему не помощник.
Пригорюнился Яков.
Ему бы, дурню, собраться да в Петербург поехать, коль такая оказия случилась, а он все про свое… Жаль ему девицу, что в полон персиянский попала, да не по воле своей, а по принуждению злому женой шаха стала. Ведь жизнью она рисковала, как с ним встречалась! Надобно бы ей помочь!
Да как только? В одиночку такое дело не одолеть… Думал Яков, думал, да придумал. Решил он к главному евнуху Джафар‑Сефи, что в сокровищницу шахскую проникнуть ему помог, пойти. Да историю придумал, чтоб тот поверил ему, да, поверив, помог делом или советом.
Собрал деньги все, какие у него были, подарков накупил дорогих да в дом к тому заявился. А дом тот не дом вовсе, а дворец, богатством своим шахскому подобный – кругом ковры, золото, шелка, фонтаны бьют водой ключевой, птицы‑павлины важно ходят, в клетках, что в саду стоят, тигры рыком страшным кричат!
Джафар‑Сефи встретил Якова, на подушках пуховых возлежа да четки перебирая. Тело его в подушках утопает, и само оно будто подушки мягкое да гладкое, и коль говорит или движется евнух, все оно дрожит и перекатывается, будто студень живой.
Улыбается сладко, кивает Джафар‑Сефи. Хоть навстречу Якову, как было, когда посол русский в дом к нему пришел, не встает. Но приветствует радостно:
– Не обойден счастьем дом, куда пришел столь добрый гость! Аллах свидетель, как рад я визиту твоему…
Не все Яков понимает, хоть полгода уж как в Персии живет – больно труден язык персиянский для человека русского. А толмача с собой он на этот раз не взял.
– Садись, дорогой, хурму кушать, кальян курить, – улыбается счастливо главный евнух, на стол, полный яств, перстами указывая.
Но видя, что невесел гость, сам опечалился да спросил:
– Или беда какая привела тебя ко мне? Так пусть она станет моей бедой. Говори, почтенный…
Кивнул Яков да историю свою печальную рассказал:
– Был я на базаре, где с купцами о камнях самоцветных говорил, да тому подивился, что глядят они на меня во все глаза и меж собой шепчутся. Спросил я, чем удивил их. И сказали они мне, будто год назад или чуть боле купил визирь на базаре деву, что шаху подарил. И будто та дева на меня похожа как две капли воды…
Кивает евнух, Якову внимая.
– Сперва подивился я, а после, как с базара пришел, про сестру свою вспомнил, что татарами в полон уведена была да с тех пор пропала, будто и не было ее. Подумал я – ну, как она это? Ведь верно, похожи мы с ней, хоть полу разного!
Молчит евнух, четки перстами перебирая, не торопит гостя да не перебивает, и ничего‑то на лице его не прочесть, только сочувствие одно.
Продолжает Яков:
Коль сестра это моя, хотел бы я то доподлинно знать, ибо батюшка с матушкой уж давно все глаза по дочери своей родной проплакали, думая, что нет уж той на белом свете. А может, не так то…
– Вах‑вах! – кивает сочувственно Джафар‑Сефи.
– Кабы мне на нее глазком хоть одним взглянуть или словом перемолвиться, да убедиться, что жива она, – то‑то батюшка с матушкой обрадовались бы!
– Вах‑вах! – качает головой главный евнух. – Есть в гареме наложницы из Индии и Китая, есть из Турции и Ишпании, даже и из Африки самой. Есть и которые на Руси прежде жили… Да не одна, а много, и все – одна другой краше, все подобны сернам! Может, и найдется средь них сестра твоя – да только увидеть ее тебе не дано!
Вздохнул Джафар‑Сефи да глаза под веки закатил.
– Гарем султана, что цветник, где собраны лучшие цветы со всего мира, дабы услаждать видом своим властителя нашего!
Сказал так евнух да, пухлые руки к своей женской груди прижав, поклонился почтительно, хоть никого подле, кроме Якова, не было.
– Пусть не обойдет счастье господина нашего, пусть живет он вечно, да услышит меня Аллах!
Да вновь поклонился, а уж после продолжил:
– Закрыт путь в гарем для всех.
Никто не смеет переступить порог гарема господина нашего, величайшего из великих шаха Надир Кули Хана. А кто по умыслу или невзначай взглянет на наложниц его да без покровов увидит – тот в сей миг очей лишится и головы, будь перс он или иноземец, а та наложница, которую взор чужой оскорбил, будет предана смерти!