«Слово дворянина»
Каждый час, а то и чаще, в опочивальню сам господин являлся, узнать, не полегчало ли жене его любимой. Да, присев рядом, на нее глядел и за руку брал!
А та лежала да на глазах чахла!
И ведь не играла она, а истинно мучилась, ибо ничего не сказал ей евнух шахский Джафар‑Сефи, опасаясь, что коли раскроет он женщине тайну, то может вскрыться обман его, из‑за нотки в голосе фальшивой или жеста неверного!
Да не сказав ничего и не намекнув даже, дал Зарине вина испить, в кое отвар ядовитый влил! Выпила та, да через час слегла!
Лежит Дуняша, глаза прикрыв, мычит да стонет, оттого что в ней пожар полыхает, нутро углями раскаленными выжигая. Ни ест, ни пьет, лишь, в забытье впав, бормочет что‑то жалостливо, да не по‑персиянски, а по‑русски!
И мнится ей, что летит она к небесам, где ее тятенька с матушкой да братьями ждут‑дожидаются!
Лекарей к ней, что при гареме жили, привели. Те глядели ее, щупали, к груди ухо прислоняли. Ничего понять не смогли! Вроде и здорова она – да помирает!
– Может, это такая хворь, какой в земле персиянской нет? – спрашивает их главный евнух, что неотлучно подле больной находится. – Может, болезнь та лишь на Руси одной водится, а более нигде?
– Может быть, – отвечают лекари.
А сами белые стоят, будто тоже больные, ибо знают, что им будет, коли любимая жена шаха помрет!
– Может, надо русского лекаря сюда звать, дабы он сказал, что это за болезнь такая и чем ее лечить? – вновь молвит евнух.
Замерли все испуганно – виданное ли дело в гарем мужчину стороннего приводить, да к тому ж иноземца! Такое лишь господин один может разрешить!
Молчат все, глаза пряча.
Одни лишь лекари поддакивают, да не о больной, а о себе заботясь, Коли русский лекарь сыщется да чего присоветует, отчего несчастная и помрет, то ему и ответ держать!
– Да‑да, надобно русского лекаря искать, что болезни своей стороны знает!..
Делать нечего – пошел главный евнух к шаху, да все ему сказал. Сказал:
– Глядели Зарину лекари персиянские, да никто из них сказать не может, отчего она помирает. Видно, это недуг особый, каким одни только русские болеют. И коли есть средство ее от смерти спасти, то его только они знают.
Встрепенулся шах да на евнуха своего грозно взглянул.
– Так найди мне лекаря такого, коли твоя жизнь тебе дорога!
Испугался евнух, отчего губа его нижняя затряслась, да и весь он сам.
– Найти нетрудно, при посольстве русском лекари состоят, да только нет средь них женщин, а одни только мужчины! Как их в гарем допустить? Разве только привести их туда, да после, как они лечение найдут, убить? Но как бы не донес посол русский о том царице своей, а та не обиделась, да не пошла на Персию войной!
Помолчал шах. Подумал. Да молвил:
– Коли есть при посольстве русском лекари, избери из них самого старого да немощного, проведи его в гарем, да так, чтоб никто его не видел и о нем не узнал! Да посули ему за жизнь ее, чего он только не пожелает! И пусть лечит он жену мою Зарину не за страх, а за совесть, но пусть лицо ее будет при том закрыто покрывалом, а ты подле находись неотлучно! Так повелеваю я! А ты волю мою исполняй немедля, коли не хочешь завтра, как солнце взойдет, на кол сесть!
Поклонился главный евнух почтительно да побежал волю господина своего исполнять.
Да тут же лекаря и сыскал!
Недалече – в доме своем!
Лекарь тот в тайной комнате его дожидался, пред зеркалом сидя, да к лицу своему волосы прилаживая, будто борода это.
– Аллах услышал наши молитвы! – воскликнул Джафар‑Сефи, воздевая руки к небу.
Хоть молились они совсем разным богам!
– Шах наш, мудрейший из мудрых Надир Кули Хан, повелел доставить ему во дворец русского лекаря, дабы осмотрел он жену его Зарину, да сказал, как ее от хвори смертельной спасти.
– Слава богу! – ответствовал Яков, крестясь щепотью и крест нательный целуя. Отчего Джафар‑Сефи скривился весь, да на землю сплюнул.
– Когда ехать‑то?
– Нынче же, как только стемнеет!
Приладил Яков бороду седую да к ней усы. И на брови тоже волос густо приклеил. После на голову свою парик надел, вроде тех, что дамы носят. Погляделся в зеркало да увидел в нем не себя, а старца немощного, лицо коего почти все волосами седыми сокрыто было.
Покашлял, голос пробуя. Покряхтел…
Встал, прошелся сгорбившись, на палку опираясь и подошвами о пол шаркая, как ходят глубокие старцы.