«Слово дворянина»

– Но‑но, вы не очень‑то! – прикрикнул начальник. – Вы хоть и раскаявшийся и вставший на путь исправления жид, да только ваша вина пред революцией еще не искуплена.

Скупщик виновато кивнул.

– Разве Соломон имеет что‑то против вашей революции, разве при прежнем режиме он был хоть чем‑то? Он тоже, как поется в вашей песенке, – был «никем», а теперь желает стать «всем»! Он тоже хочет разрушить весь мир насилья…

Если вы сказали, что нужно работать, – Соломон не отказывается, Соломон будет работать столько, сколько надо! Если вы скажете, что за вашу революцию надо отдать чью‑нибудь жизнь, – Соломон ее отдаст!

Но Соломон – не молодой человек, Соломон очень старый человек, и ему нужен отдых! Даже волу нужен отдых! Поверьте мне, милостивые государи‑товарищи, – отдохнувший и сытый еврей принесет больше пользы революции, чем усталый и голодный! Если мне теперь дать поспать, то пусть будет новая облава и пусть все стреляют из «наганов» – Соломон выдержит ее, как молодой! Он сам будет стрелять из «нагана», только скажите, в кого! Да разве я против?!

– Ладно, черт с тобой, – махнул рукой начальник. – Пусть старик поспит малость, а то, верно, еще отдаст богу душу.

– Премного благодарен, господа‑товарищи! – поклонился Соломон. – Буду служить трудовому народу!

Уф‑ф!

Мишель заметил, как приподнял голову, обрадованно заулыбался Валериан Христофорович. Да у него и самого будто гора с плеч свалилась.

Не урки это – свои!

Да только рано он обрадовался!

– Чего с этими‑то делать станем? – вновь, как фартовые ушли, вспомнили про Мишеля со товарищи. – А ну как они теперь про скупку разболтают да тем все дело нам порушат!

– К стенке бы их поставить – и всех дел! Стенка – она все спишет! – привычно предложил кто‑то.

– Можно и к стенке – не велика беда, – согласился начальник по фамилии Короткое.

И ведь чуть было не поставили!

– Эй, товарищи, нельзя же так! – отчаянно вскрикнул Валериан Христофорович. – Нельзя нас к стенке! – Да для пущей убедительности, дабы на пролетария походить, запустил уличным матюшком, что вышло у него не столь убедительно, сколь жалко.

Да только тут ему пришедши в себя и тут же из себя вышедши Паша‑кочегар вторить начал, да так, что все, хоть не хотели, а заслушались.

– В бога, в душу, в гада морского, что скатом зовется, потому шип ядовитый имеет, – завел кочегар свои флотские речи, – да шип тот длиной в пять футов, с зазубринами, да в придачу дудку боцманскую для свиста, в клюз те, до самого до киля, да медузу те в глотку, да пластырь поверх подвести и смолой законопатить, дабы обратного хода не было!..

И так‑то на пять минут без передыху и повторов!

– Ну и здоров ты ругаться! – восхищенно сказал кто‑то. – Видать, не врешь – моряцкого звания.

– Из кочегаров мы! – гордо заявил Паша‑матрос.

– Я же говорю – нельзя нас к стенке, – запричитал Валериан Христофорович. – Свои мы! Товарищи! Его вон, – указал на Мишеля, – сам Троцкий знает! Друзья они, в Крестах вместе сидели, от царизма пострадав. Верно вам толкую! Ты им, товарищ Фирфанцев, мандат‑то свой покажь.

Там он у него, во внутреннем кармане должон быть! Нашли, развернули мандат, где сказано было, что «Сей мандат выдан товарищу Фирфанцеву Мишелю Алексеевичу в том, что он назначен Реввоенсоветом для исполнения возложенной на него особой миссии…» И что:

«Неисполнение его распоряжений, равно как скрытый саботаж, будет приравнено к контрреволюционной деятельности и преследоваться по всей строгости революционной законности, вплоть до исключительной меры социального воспитания…»

И что «всем руководителям государственных учреждений в центре и на местах, командирам воинских частей и революционной милиции предписывается оказывать всемерную помощь, выделяя по первому требованию означенного товарища необходимые ему материальные средства и людей». И подпись: «Предреввоенсовета Л. Д. Троцкий».

– Ишь ты! – подивился кто‑то. – Так вы, верно, – наши, что ль?

– А нечто чужие! – облегченно возмутился Валериан Христофорович, для пущей убедительности высмаркиваясь в два пальца на ботинки присутствующих. – Ясен пень!.. Как есть – верные делу революции до последнего вздоха красные пролетарии!

И еще раз, для верности, старательно высморкался, ни одной обувки не обойдя.

Точно – свои!

– Ну ладно тогда, звиняйте, товарищи, ежели зашибли малость. Малость – не до смерти – чай заживет.

– Веди их, товарищ Петренко, в авто, да вези на Лубянку. Пущай там с ними разбираются, ежели что, то там и порешат! А нам теперь не до них! Нам – дел невпроворот!

Ежели они по дороге побежать удумают – стреляй их наповал. Такой мой приказ будет!

– Ну чего встали – айда, товарищи!

И Мишель, а за ним Валериан Христофорович и Паша‑кочегар пошли вон, сопровождаемые вооруженными красноармейцами.