«Слово дворянина»

А что будет с прочими, кто перед советской властью грешен, Дзержинский не сказал. И так понятно было… Мишель развернулся и вышел из кабинета. В шкаф.

А из шкафа в приемную.

Да уж не арестантом, а тайным сотрудником ВЧК!

Вон как все странно обернулось!..

Глава ХLV

Звякнул замок.

Брякнула цепь.

Заскрипели пронзительно проржавевшие петли.

Поднялась, громыхнув, тяжелая, железом обитая крышка.

И будто солнце под землей взошло!..

Упал в яму яркий сноп света, высветив грязные углы, метнувшихся с писком во все стороны крыс да четырех узников, что сидели на земле, подле друг друга, колодками деревянными по рукам‑ногам скованные.

Зажмурились узники от света дневного, что глаза их, ко тьме привыкшие, слепил, да будто ножом острым резал.

Сунулись в дыру головы стражников, с любопытством глянув внурь. Произнесли что‑то по‑персиянски, засмеялись, пальцами вниз указывая, да тут же скрылись. Но скоро вновь объявились и начали опускать деревянную лестницу. А лишь уперлась она в землю, стал по ней слазить, за перекладины цепляясь, человек.

А как слез, на дно ямы встав, огляделся да принюхался, брезгливо морщась и нос платком надушенным прикрывая.

Сумрачно в яме, душно и влажно от земли сырой, да нестерпимо нечистотами пахнет. Гниют здесь узники заживо, света белого не видя и трапезу свою скудную с крысами деля.

Глянули на гостя незваного, что совсем не похож ликом и одеждой на перса, а боле на европейца.

Поклонился тот да сказал, в полумрак глядя:

– Вот где свидеться нам пришлось!.. Здравствуйте, друг любезный Яков Карлович.

Так ведь это посол русский, князь Григорий Алексеевич Голицын!

Вскинулся было Яков, да назад тут же упал! Громыхнули цепи, что к кольям, в землю вкопанным, приклепаны были, а другой стороной – к колодкам деревянным.

– Здравствуйте, Григорий Алексеевич! Разглядел его князь да ужаснулся!

– Как же вы живете здесь?! – ахнул он.

– Живем покуда, – ответил Яков, улыбнувшись. Хоть улыбка его вымученной вышла.

– Ай‑ай‑ай!.. – запричитал, заохал сердобольный князь Григорий Алексеевич. – Что ж вы, друг мой любезный, натворили‑то?! Ведь сколь раз говорил я, сколь предупреждал вас, чтоб не совались вы в дела, вам, по молодости вашей, неведомые! Так не послушались вы меня! И вот теперь как все обернулось‑то!..

Слушает его Яков, а сам улыбается.

Да не тому, что князь говорит, а голосу его радуясь, что как привет со света белого для него звучит. Ведь уж не знают они, счет потеряв, сколь дней и ночей здесь, во тьме египетской, живых людей не видя, сидят. Страшную кару придумал для них шах, не казнив сразу, а велев бросить заговорщиков в яму земляную, да крышкой, железом окованной, прихлопнуть, дабы пред смертью помучились они во тьме и зловонии, заживо гния. Покачал головой князь.

– Чему улыбаетесь вы, Яков Карлович?.. Разве ж можно так легкомысленно?.. Ныне положение ваше самое отчаянное! Все связи свои мне пришлось употребить на то лишь, чтобы попасть к вам да поговорить с глазу на глаз!

И скажу я – что уж и не знаю, чем вам теперь помочь. Хочу просить о заступничестве государыню нашу императрицу Елизавету Петровну, да уж и послал депешу ей, но покуда депеша та до Санкт‑Петербурга дойдет да пока обратно эстафетой доберется, боюсь, как бы уж поздно не было! Палачи шахские на расправу скоры!

Ныне Надир Кули Хан в поход отправился, отчего до времени расправу отложил. Да ведь вернется скоро!..

– И что тогда будет? – спросил, одного боясь, что голос его дрогнет, Яков.

Вздохнул посол.

– Положено вам, Яков Карлович, по законам персиянским, за содеянное вами на кол сесть али в масле кипящем сваренным быть живьем. Но одно твердо обещать вам могу – что до варварства сего я не допущу! И коли есть вы иноземный подданный, добьюсь я, чтобы вас предали смерти цивилизованной – обезглавив али повесив за шею в петле веревочной. Хоть и осерчал ныне на вас шах, да не захочет он пред государствами европейскими, кои послов здесь содержат, дикарем себя выставить.

Тень пробежала по лицу Якова.

– Впрочем, вы, Яков Карлович, ране времени духом не падайте да не ропщите на судьбу, надейтесь на лучший исход, – спохватился князь Голицын. – Бог, он милостив… Ныне я подарки дорогие во дворец послал, да другие обещал. Шах персиянский хоть пригрозил по горячности своей России войной, да, думаю, остыл уж! Ныне сил у него нет на нас войском идти. Коли дождемся мы заступничества матушки нашей Елизаветы Петровны, что за вас шаха попросит, да в делах политических послабления Персии пообещает, да пошлины малость уменьшит, может, и обойдется еще все.