«Слово дворянина»
Бог даст – всего‑то кнутом вас посекут да отпустят на все четыре стороны. Хуже, коли глаз лишат, за то, что вы на жену шахскую взор бросить посмели. Да все ж таки не убьют ведь!
– Да ведь не один я был! – сказал Яков. – А Дуня‑ша моя и Никола‑купец? Что с ними‑то станет?
Вновь вздохнул князь Григорий Алексеевич да взор свой потупил.
И, на других узников не глядя, а лишь к Якову одно ‑му обращаясь, отвечал:
– Купчику тому, что бежать вам пособлял, я уж ничем не помогу. Потому – не имеет он к нашему ведомству никакого касательства, отчего не могу я за него пред императрицей хлопотать. Да и вина на нем больно великая – как вас ловили, он, силушку свою в узде не сдержав, персиянина одного рукой стукнул, да так, что до смерти зашиб.
– А Дуняша?! – вновь напомнил Яков.
– Так ведь не Дуняша она, а Зарина ныне, – отвечал вполголоса князь. – Хоть не по крови, да по вере своей – персиянка! Да мало того – жена шаха Надир Кули Хана, коему по праву принадлежит. И может он с нею, по законам их басурманским, поступать как угодно, за неверность ее наказав!
– А коли так, коли казнят ее – так пусть и меня с ней вместе! – сказал Яков. – Без нее, без Дуняши, все одно жизни мне нет!
Всплеснул руками Григорий Алексеевич.
– Да ведь и казнят, непременно казнят, можете в том даже не сумневаться, – в сердцах вскричал он. – Да как же вы не понимаете, сударь мой, что не в России мы, а в земле персиянской! Да ведь что толку с того, что не одну ее, а и вас тоже басурмане на кол посадят? Ведь инородка она вам, к чему же судьбу свою с ее связывать!
Да только увидел тут князь, как Яков губы упрямо поджал да нахмурился, и, тон свой сменив, уговаривать его стал.
– Да разве мало вам девок русских, кои одна другой краше? Ведь жених вы завидный – приедете домой, любую выбирайте, да, благословения батюшки испросив, – сразу и под венец! А уж я на вашей свадьбе посаженым отцом буду и детушкам вашим, что народятся, крестным!
Но не надобно Якову иных девиц, кроме Дуняши. Как бросит он ее?.. Да не ее одну, но и купца Николу, что согласился им помочь и через то дело божеское под смерть себя подвел.
– Что скажете, друг мой разлюбезный Яков Карлович?
Мотает Яков головой, будто бычок, да мычит лишь. Вздохнул князь Григорий Алексеевич – да делать нечего!
Видно, лишь палач один способен образумить сию голову неразумную! Жаль!..
Но все ж таки повторил:
– Подумайте, сударь, а как надумаете чего, велите меня к себе звать!
Сказал так да по лестнице шаткой наверх полез, к воздуху и свету дневному…
Скрипнули пронзительно петли.
Упала с громом тяжелая, железом обитая, крышка.
Громыхнула цепь.
Звякнул замок…
Все!..
Остался Яков в яме земляной, да теперь уж без всякой надежды на спасение!
Сел, колодками деревянными громыхнув. Хотел было голову руками в отчаянии обхватить, да колодки не дают, в лицо тыкаясь.
Слышит, подле него другие пленники тихо дышат да возятся.
– Зря вы, барин, так‑то! – осуждающе молвил во тьме Никола. – Посол‑то, он верно все сказал – нас вы хошь как не выручите, а себя тем сгубите! Зачем всем смертушку принимать?.. Вернулись бы вы лучше на родную сторонушку да привет ей от нас передали. А на кол усесться вы завсегда успеете, коли у вас охота на то будет.
Сказал да умолк.
И стало от слов его Якову еще горше.
Ведь не радость они делить меж собой будут, а смерть свою. Может, и прав был Григорий Алексеевич, как призывал его образумиться. Ведь всякая рана со временем затягивается, новым мясом обрастая. И душевная, верно, тоже зарастет…
Так подумал было Яков, страхам своим поддаваясь…
Но услышал тут стук колодок деревянных и мелодичный перезвон браслетов самоцветных, что странен был в яме сей. Да почуял, как дохнуло на него легким ветерком и кто‑то нежно коснулся руки его.
А ведь это Дуняша его!
И стыдно стало ему за слабость свою минутную, коей поддался он.
Коснулась его Дуняша да молвила голоском тихим и нежным, от которого сердце его зашлось:
– Разве ж знала я, что все так обернется?! Чем прогневила я господа нашего, что, забирая жизнь мою, он желает получить и твою в придачу?! Кругом виновата я! Но бог мне свидетель – не желала я ни тебе, ни кому‑либо зла, но лишь спасения себе!