«Слово дворянина»
Откажись от меня, друг сердешный!.. Езжай в родную сторону и бери в жены девушку добрую, что родит тебе детей. Живи с ней долго и счастливо, и помни обо мне. Да прости меня за то, что было с тобой, коли сможешь! – Сказала так и заплакала.
Повернулся Яков, хотел было Дуняшу свою обнять, да руки, в колодки закрытые, поднять не смог. Хотел поцеловать ее в уста, но и того даже не сумел, колодками о колодки стукнувшись.
Сказал лишь:
– Что говоришь ты, любовь моя! Как жить мне после, на смерть тебя отдав да злодеем себя до доски гробовой помня! Разве ж мыслимо такое?.. Судьба свела нас вместе, да так, что теперь уж не разорвать! И коли написано нам на роду умереть во цвете лет, так примем же смерть вместе!
И почуял он, как прижалась к нему доверчиво Дуняша, вся дрожа…
– Э‑эх!! Жизнь‑злодейка! – вскричал отчаянно во тьме купец Никола, цепями громыхнув. – Что ж то делается?! Ладно мы, люди купеческого звания, в грехах погрязшие, – где обмерим, где обвесим, где соврем, но им‑то за что муки смертные принимать?! Да разе по‑божески то?! – Да помолчав – добавил: – А все ж таки неохота помирать в земле басурманской, вдали от стороны родной, без исповеди даже и отпущения грехов!
Неохота – да, видать, никуда от беды той уж нам не спрятаться!.. Видать, придется! Да скоро уж!..
Глава ХLVI
Солнце!..
Стоит Мишель средь двора, жмурится, да отчего‑то улыбается.
Хоть вроде нечему – ведь двор тот Чека, да вкруг него стены, что решетками забраны, где камеры расположены, арестантами набитые. Чему радоваться‑то?..
Да ведь не там он – здесь. Вышел, вырвался! Да не сам по себе, а и приятелей своих вытащил!
Вон уж ведут их…
Громыхнула дверь железная, и из коридора темного шагнули на свет белый, глаза от него зажмурив, Валериан Христофорович и Паша‑матрос, при конвоире.
А как вышли – замерли, ошарашенные. Видно, как их вниз по лестницам повели, они решили, что в подвалы идут, да уж с жизнью попрощались.
Заметили они Мишеля и вовсе растерялись!
Подошел он к ним.
– А разве вас не расстреляли? – заговорщическим шепотом спросил Валериан Христофорович, глядя на Мишеля, будто на вернувшееся с того света привидение.
– Как видите – нет. Если не верите – можете хоть даже пощупать меня, – усмехнулся Мишель.
– Ну что вы ей‑богу! – смутился старый сыщик. – А нас сокамерники наши уверили, что вы уж на небесах с архангелами беседуете!.. – воровато сообщил он. Да оглянувшись на конвоира, что, скучая, рядом стоял, спросил: – Неужто нас отсюда выпустят?
– Выпустят, – заверил его Мишель. Хоть не сказал, почему.
И верно – выпустили. Беспрепятственно. Открыли дверь, да другую, и, проверив мандат, отпустили восвояси!
Вышли они на улицу, да все трое замерли на пороге, к свободе привыкая. Ведь только что были они там, откуда, как с того света, не возвращаются! Несколько шагов всего, а будто рубикон перейден!
– Куда ж мы теперь? – спросил Валериан Христофорович, растерянно оглядываясь по сторонам.
– Сокровища искать, – ответил ему Мишель.
– Шутить изволите?
– Никак нет – не шучу! Сокровища. Самые настоящие.
– Графа Монте‑Кристо? – недоверчиво усмехнулся старый сыщик.
Кабы так…
– Нет, Валериан Христофорович, не Монте‑Кристо… – вполне серьезно ответил Мишель. Да не закончив, осекся.
А чьи, собственно?.. Раньше бы молвил – царские, да не ошибся. А теперь уж и не понять, чьи. Разве только сказать, как ныне товарищи на митингах говорят, – рабоче‑крестьянские? То бишь – народные.
А, впрочем, может, так оно и есть – государи, плохие они или хорошие, или не государи вовсе, а товарищи министры и комиссары приходят и уходят, а народ российский остается.
Россия остается.
А раз так, то выходит, что сокровища эти не чьи‑то персональные, а общие – сокровища Российской, а ныне Советской империи!.. А России‑матушке и послужить не зазорно! Не правителям нынешним, кои тоже временщики, но России! Ей!
Так хотел сказать Мишель Валериану Христофоровичу, да не успел даже рта раскрыть, как сшибла его с ног, будто бешеная конка, какая‑то неведомая, неудержимая сила! Налетела, ударила – чуть на мостовую не повалила!
«Что такое?! – не на шутку испугался Мишель. – Уж не на жизнь ли его покушаются?..» Да только сила та, налетев, не убивать его стала, а рыдать в голос, обнимать и целовать, хоть народ кругом был, а подле крыльца, ухмыляясь, часовой с винтовкой стоял, с наколотыми на штык пропусками.
Анна?! Она?! Но откуда?!
– Как ты здесь? – отстраняя ее, смущаясь, не зная, куда себя деть, спросил Мишель, косясь на растерянно замерших Валериана Христофоровича и Пашу‑кочегара.