«Слово дворянина»

– Ну как же?.. Тебя не было, – сквозь слезы бормотала Анна. – Я везде искала – у тебя на службе, в милиции, в тюрьме, в больнице. А тебя нет. Совсем!

– Но почему ты сюда пришла?!

– Добрые люди надоумили. Сказали – коли нет нигде, коли без следа исчез – значит, или в земле сырой, или в Чека, боле негде! Вот я пришла и ждала.

– Долго?

– Нет‑нет! – испуганно, боясь расстроить Мишеля, замотала головой Анна. – Всего‑то – сегодня день и ночь еще.

Всю ночь? Она здесь всю ночь стояла?!

– Да я не одна, – успокоила Мишеля Анна.

И тут только он заметил замершую на противоположной стороне улицы небольшую толпу, сплошь состоящую из женщин – молодых и старых, закутанных в теплые шали и пальто.

– Они тоже ждут, – кивнула Анна. – Иные уж больше месяца.

– Но зачем?

– Они родных своих выглядывают, как арестантов внутрь на пролетках или грузовиках завозят. Или когда увозят.

Женщины во все глаза, кто с радостью, а кто и с завистью, глядели на Мишеля и на Анну, промакивая украдкой слезы.

– Теперь они станут тебя спрашивать о своих близких.

И верно, только Мишель сделал несколько шагов, как женщины бросились к нему, окружив со всех сторон, и у каждой в руках были салонные фото, на которых были изображены какие‑то в форме и без, стоящие или сидящие, в группах и поодиночке мужчины. Они совали фотографии в самое лицо Мишеля, крича:

– Поручик Федоров… Вы не видели?..

– Штабс‑капитан Миронов?..

– Полковник Лопухин, в вашей камере не было полковника Лопухина? Или, может, где‑нибудь в коридоре, случайно… Посмотрите ради всего святого!..

– Юнкер Моноли?..

На Мишеля наседали, топча ему ноги, толкая коленями и локтями, он крутил головой, всматривался в фото, говорил:

– Нет… простите… нет, не видел… нет… нет…

Но женщины не уходили, отталкивая друг друга, вновь и вновь пробираясь к нему, подсовывая ему фотографии…

Боже мой, что же это такое творится?!

С огромным трудом Анна выволокла его из толпы.

Мишель, оправляя одежду, стоял, совершенно потерянный и подавленный. Женщины медленно отходили на свое, против входа, место. А чуть дальше, в сторонке от них, стояла растерянная и испуганная маленькая девочка.

– Ну что ты стоишь? – крикнула, обернувшись к ней, Анна. – Иди скорей сюда!

И девочка, сорвавшись с места, будто того только и ждала, припустила к ним. А добежав, ткнулась Мишелю в коленки и задрожала плечиками, плача и дергая его за штанину.

Маша… Мария!..

– Разве она тоже… тоже ждала? – удивленно спросил Мишель.

– Ну конечно же, глупенький ты мой! – укоризненно сказала Анна. – Как бы я ее одну оставила? Да и не осталась бы она!

Мишель вдруг представил, как Анна всю ночь стояла здесь, на улице, – всю‑то длинную ночь! – как ходила туда‑сюда, может быть, устав, сидела прямо на мостовой, как держала на руках спящую Машу, как бросалась, вот также, как эти женщины, к каждому выходящему из здания человеку, как толкалась, дабы спросить о нем… А он в это время там, в камере, хоть и вповалку, хоть и беспокойно, но спал, а коли думал, все боле о своей нескладной судьбе, считая, что хуже, чем с ним, быть не может!

Боже мой, какой же он…

И, нагнувшись и подхватив Машу, Мишель вскинул ее и прижал к себе. А к ним – к нему и к Марии – прижалась, обхватив их руками, будто защищая от всех напастей, Анна.

Так и стояли они, обнявшись, чувствуя на себе удивленные взоры. В том числе, а может быть, в первую очередь, замерших соляными столбами Валериана Христофоровича и Паши‑кочегара. Уж они‑то совсем ничего понять не могли!

Мишель, с трудом высвобождаясь из объятий Анны, вывернул голову и сказал:

– Извините, господа… Забыл вам представить. Это… моя дочь Мария.

Отчего у Паши‑кочегара и вовсе глаза на лоб полезли, а рот сам собой распахнулся! Потому как он лично сам ловил эту самую дочь Мишеля в пустой квартире, которую они обыскивали! Словил да хотел в приют сдать! А она, выходит, не беспризорная, а родная дочь его командира!.. Чудеса!..

И не только он, но Валериан Христофорович тоже был безмерно удивлен.

– Позвольте… – прошептал он. – У вас же никого не было!

– Не было… а теперь есть! – твердо сказал Мишель. – Знакомьтесь, господа, – моя дочь Мария Фирфанцева…

Глава ХLVII

Красная пыль клубится, вздымаясь к самым небесам, подобно тучам грозовым. Гудит земля на десятки верст вокруг. Снимаются с гнездовий, улетают встревоженные птицы, разбегаются звери, будто от пожара степного.

Великое войско идет по Персии – скачут конные, бредут, бряцая оружием и панцирями, пешие, мычат надсадно волы, волоча за собой блестящие на солнце медные и бронзовые пушки, скрипят колеса бесчисленных возов с оружием и провиантом…