«Слово дворянина»
Князь растерянно глядел на Якова, не зная, что ему ответить!
– Что ж вы, барин, чудите‑то? – охнул тут купец Никола. – Да разе можно из‑за бабы, да к тому ж басурманки, жизни своей, богом данной, лишаться?! Да ведь ежели вы откажетесь, сведут вас обратно в яму и меня ж с вами! Коль вам ваша жизнь не дорога, хоть мою пощадите!
Но Яков был непреклонен.
– Ежели вы теперь отказываетесь вернуть меня обратно, я буду вынужден сделать это сам! – заявил он.
Джафар‑Сефи растерянно моргал глазами.
Хоть не знал он языка, да уж понял суть – понял, что тот русский желает вернуться назад в яму! Чем разрушить весь его политик! Ведь для того лишь он пленников в яме держал, не отпуская, не казня и умереть не давая, чтоб дар тот живой, как время придет, послу мздой, от коей отказаться невозможно, поднести!..
– Чего желает он? – тревожно спросил евнух.
– Сей господин просит, чтобы вместе с ним была отпущена персиянка, что ныне в яме пребывает, – не очень уверенно ответил посол.
– Нет‑нет! – замотал головой Джафар‑Сефи. – По законам персиянским она должна быть лишена жизни! Помиловать ее мог лишь только тот, кому она принадлежала, – сам шах.
– В таком случае пусть лишают жизни и меня! – упрямо заявил Яков. – Надеюсь, что в сей просьбе вы отказать мне уж не посмеете!
Князь Григорий Алексеевич беспомощно глядел по сторонам.
– А может, коли дело такое, дать им за нее чего? – предложил купеческий выход Никола. – Али посулить только? Чай без костей язык‑то, и оттого не отсохнет! А там али визирь, али ишак помрет, али оба, и тем дело развяжется! Чего им с той девки – небось за бесценок совсем отдадут!
Посол грозно глянул на купца.
Да к Джафар‑Сефи обернулся, руками разводя.
– Коли так, коли не согласен он один из ямы выходить, тут уж я ничего поделать не могу! Да! Раз на то воля его – то так тому и быть!
Впрочем, я непременно доведу до государыни‑императрицы Елизаветы Петровны ваше желание услужить ей.
Услышав такое, Джафар‑Сефи побледнел, ибо понимал, что обещанный подарок – это не подарок вовсе, и что одно дело сулить алмаз, и совсем иное, когда тот взят!
И уж дело не в пленниках вовсе, а в нем самом!
И уж на пороге самом, как выходил Яков вон, поймал его евнух, сказав:
– Помиловать изменницу не во власти моей, но коли бы вы могли ее тайно в Россию переправить, я взялся бы со стражей уговориться!
Перевел посол, что евнух сказал. Обрадовался Яков безмерно.
– Скажите ему, Григорий Алексеевич, что коли он сделает, что обещал, стану я вечным его должником! – горячо попросил он князя.
Тот, конечно, точно так не перевел, дабы не множить в Персии русских должников. Но сказал:
– Яков Карлович сердечно вас благодарит за сию неоценимую услугу…
И так все и устроилось!
Украшения, что на Дуняше были, все страже достались, лишь колье одно да кольцо, что шах ей подарил, она не отдала, при себе оставив.
Вытащила стража Дуняшу из‑под железной крышки да Якову с рук на руки передала. Подхватил он ее и понес к коляске, где князь Григорий Алексеевич его с нетерпением поджидал. Сама‑то Дуня уж на ногах не держалась.
А как нес он ее, чувствовал, что сейчас разрыдается, так легка была ноша его!
Ведь чуть совсем не уморили ее нехристи!
В посольстве пленницу отмыли да в европейские одежды нарядили, кои она носить не умела. Так Дуня при посольстве русском и осталась. Посол Григорий Алексеевич с ней приветлив был, хоть часто на божницы поглядывал да крестился махом, как отворачивалась она.
В Персии к тому времени уж смута зачиналась, отчего подданные русские в Россию спешили, товары и скарб свой увозя. Но только многие возы в дороге разоряли, купцов до смерти убивая.
Стали тогда собирать караван великий, в коем часть возов от посольства была. К ним караул приставили при фузеях и саблях, дабы почту тайную сберегать. Командовать ими Якова Фирлефанцева отрядили. А боле – некому было!
– Вы, Яков Карлович, токмо, Христом богом, на рожон не лезьте, – просил его князь Григорий Алексеевич – Ныне в Персии неспокойно, шайки разбойничьи повсюду шныряют да стража, коя никому уж не подчиняется. Вы, сударь, поосторожней, а то другой‑то раз я вас уж не выручу!..
Наконец собрались в дорогу.
Возы посольские в самой середке шли. На трех – бумаги дипломатические ехали, на тридцати – подарки, государыне‑императрице назначенные. Были они в коробах великих, на арбы составлены, да все под крышки самые забиты. Лишь в одном, средь отрезов парчовых и платьев атласных, Дуняша от глаз чужих хоронилась.