«Слово дворянина»
– Как я могу с другой под венец пойти, когда я ее люблю! – говорит Яков.
Вновь серчает батюшка его.
– Помяни слово мое отцово – не будет тебе счастья с басурманкой! Уж все про вас только и говорят!
Да тихим шепотом слухи, что по Санкт‑Петербургу ползут, пересказывает.
– Судачат, будто привез ты из Персии басурманку, у самого шаха ее отбив, и будто через то сам тоже мусульманином стал, от бога нашего вовсе отказавшись! И что желаешь ты ныне гарем учредить из девок русских, в веру магометанскую их насильно обратив и лица их чадрой закрыв! Ей‑ей!.. Боятся уж тебя, наказывая дочерям своим на глаза тебе не показываться.
– Да ведь вранье все это! – вскричал Яков.
– Оно – так, да на всяк роток не накинешь платок! – ответил Карл. – Меня уж и государыня‑императрица Елизавета Петровна спрашивала, что это за персиянин при рентерее ее состоит и не станет ли с того убытка?
Эх, перекреститься бы ей сызнова!.. Как будто Яков того же не желает!.. Да только непросто оказалось дело сие сладить! Сколь чинов церковных Яков прошел, о том прося, да доказывая, что не по своей воле Дуняша в веру басурманскую пошла. Да только не слушают его, говоря, что кто не хочет бога своего предавать, того к тому не принудить! Да про святых мучеников ему рассказывают, на святость их указывая!
Коли в она сразу, по рождению своему, нехристью была да решила, от Аллаха отказавшись, в православную веру перейти, тогда препятствий не было бы! А так – нет веры ей и нет прощения!
И коли так вышло, что разные у них боги, то соединиться узами брачными им не дано! Отчего, как народятся у них детишки, будут они признаны прижитыми и ни званий, ни герба, ни привилегий родителя своего уж не унаследуют!
Да видно, не понимает того Яков, любовью своей будто огнем ослепленный!
Но понимает отец его, Карл Фирлефанц, что сам, как отроком был, в одночасье батюшку своего потерял, а с ним дворянство, да верной службой матушке‑императрице обратно его выслужил, из простых солдат поднявшись. И герб и имя сыну своему передал! А тот, нехристь в жены взяв, уж ничего детям своим передать не сможет, отчего дворянский род Фирлефанцев во второй раз пресечется!
– Опамятуйся, Яков! – молит его Карл. – Коль не себя, то меня хоть пожалей! Пятнадцать лет, верой и правдой служа да турков воюя, живота своего не щадя, добывал я дворянство наше. Разе ж можно теперь из‑за девки, из‑за басурманки все терять?!
Но не слушает его Яков, хмурится да головой мотает.
– Никто мне, окромя Дуняши, не мил. Буду с ней жить!
– Да как можно, заповеди божьи не блюдя, без благословения жить? Ведь прелюбодеяние то – грех великий пред богом и людьми!
– А коли так, коли не дают Дуне в прежнюю веру оборотиться, так пойду я тогда в мусульмане, дабы по‑божески все было!
Ахнул Карл да руками всплеснул!
Такое удумать!.. И как только язык у Якова не отсох о том сказать? Чтоб сын его басурманином стал, от бога своего открестившись?
А Яков знай свое заладил.
– Раз наш бог мне не в помощь, может быть, Аллах ко мне милосердней будет да с Дуняшей меня соединит!
Да ведь не только о том говорит, но и думает!..
Видит Карл – не сладить ему с сыном. Уперся тот, будто бычок, – с места не своротишь! Видно, надобно что‑то придумывать!
Да решил, как прежде не раз делал, идти на поклон к государыне‑императрице, дабы испросить у нее совета и защиты.
Чай, не откажет Матушка, вспомнив былые его заслуги. Ведь то он, как унтером простым был, на трон ее подсаживал, головой своей при том рискуя.
К ней идти надобно – боле не к кому. Выше царицы только бог!..
Так решил Карл.
Да только с пустыми руками к царице не пойдешь! Не принято на Руси просителям без подарков являться. К писцу за бумагой малой явиться надобно – и то, будь любезен, отрез ткани ему неси али медов сладких, не то сживет он тебя придирками своими!
А тут не писец – сама матушка‑царица!
Стал думать Карл, что государыне поднести. Медами‑то ее не удивишь!.. Нет у Карла ничего, царской особы достойного! Не нажил!
Да вспомнил тут про украшения, что возлюбленная сына его из Персии привезла и на себе, не снимая, носит, – про перстень с рубином величины необычайной и колье о восьми концов с четырьмя алмазами по краям да еще одним в центре.
Такой подарок, верно, по душе придется государыне‑императрице, что умеет ценить изящные вещицы.