«Слово дворянина»
Крикнул Карл слуг, дабы те свечей поболе несли, да велел немедля бежать за бабкой‑повитухой. Сам подле сына и невестки встал, вздыхая да головой качая.
Привели бабку, та, юбки задрав, глянула на Дуню да велела немедля печь топить и воду греть. И, вздохнув, сказала:
– Тоща больно девка, сразу, чай, не родит! Дуняша к тому времени уж криком кричала, губы от боли в кровь кусая да руку Якова что было сил сжимая, глядела на него широко раскрытыми глазами, в которых были боль и страх.
– Что ж делается‑то, батюшка! – в отчаянии вскричал Яков, по Дуне своей страдая, да ничем ей помочь не умея. – Да ведь кричит же она!
– Оттого и кричит, что разрожаться начала! – спокойно сказала бабка‑повитуха. – Видно, дите крупное идет! А ну – ступайте отсель. Нечего вам при том быть! Чай, ей все равно не поможете.
Встал Яков, бабки послушавшись, хоть Дуняша за него руками цеплялась, от себя не пуская.
– Ты брось это, девка! – прикрикнула на нее сердито бабка. – Тебе не о муже – о дите ныне думать надобно! Да тужиться, дабы его из нутра своего выкинуть!
Тужится Дуняша, кричит, да уж не только по‑русски, но и по‑персиянски тоже, вперемешку слова путая.
– Ой, боже мой – спаси и помилуй!..
Да видно, отвернулся бог от Дуни, измену ей не простив, отчего она криком исходит.
– Ой, худо мне, ой, мамочка моя, – помилосердствуйте!.. И слышат крики ее Карл с Яковом, что за дверью стоят, прислушиваясь и пальцы на руках ломая.
Невмоготу им слышать плач, стоны и мольбы Дуняши.
Но вдруг стих крик, да вместо него иной прорезался – тихий, писклявый, детский.
– Уф!.. – сказал облегченно Яков.
– Слава богу! – перекрестился истово Карл. – Разродилась‑таки сердешная!
Тут бабка‑повитуха из‑за двери вышла. Сказала:
– Вышло дите…
– Ну?!
– Малец у вас!
Улыбнулись разом Карл и сын его Яков – наследник у них, что герб их унаследует и фамилию их продолжит и дело!
Мальчик!
Сын!
И внук!
Радуются они, да не радуется отчего‑то повитуха, пальцем их к себе маня.
Приблизились к ней Карл с Яковом.
Перекрестилась повитуха, на иконы глядя, да молвила:
– Дите крепкое народилось, да как вынули его – закричало сразу и ножками бойко засучило, что знак добрый! А девка‑то плоха – кровь с нее течет так, что ничем не унять. Как бы худа не было!
Услышав такое, бросился Яков в дверь.
А за ним, поспешая, Карл.
Лежит Дуняша, по кровати разбросавшись, сама вся мокрая и бледная как смерть. А над ней, склонясь, суетятся девки, простыни прикладывая, кои вскорости кровью набухают, черными от нее становясь. И как несут они их, с них на пол черным же капает!
Упал Яков на колени пред Дуней своей, за руку схватил да целовать ее стал.
А та на него не смотрит, но, голову выворачивая да с подушки подымая, силится дите свое углядеть, что теперь в корыте обмывают.
– Как же так? – шепчет, боится Яков.
– То дело обычное, – отвечает ему ко всему привычная повитуха. – Одна баба, хоть простолюдинка, десять ребятишек выносит да родит, а другая, хоть и из господ, а и одним не разродится, померев!
– Да неужто сделать ничего нельзя? – вскричал Яков.
– На все воля божья, – ответила повитуха. – Угодно ему будет – жива останется. А нет – к себе ее призовет!
И слышит Яков, будто зовет его к себе Дуняша. Приблизился он к ней.
– Не забижай сыночка нашего! – просит она. – Да назови его в честь отца моего Федором! А коли новую жену в дом приведешь, что станет для него мачехой, то пусть она любит его как родного!
Заплакал Яков, хоть обещал ей просьбу ее исполнить.
И боле Дуня уж ничего не сказала, вовсе ослабев и от того чувств лишившись. Но хоть лишилась она чувств, да только руку Якова не отпустила до самого своего конца!
И, держа его, бормотала что‑то по‑русски и персиянски и хоть всех слов расслышать было нельзя, но понял Яков и Карл тоже, что говорит она про шаха, у коего наложницей была, и про подарок его, который от всех несчастий должен был ее уберечь силой своей волшебной, да не уберег, ибо отдан был помимо воли ее, через что принес ей погибель!..
Неужто и впрямь – заколдованы были те камни, и оттого лишь она жизни лишается, что без защиты их осталась?!
Забилась Дуняша, закричала, захрипела да, изогнувшись станом своим, померла, на подушки тихо опустившись.
Упал Яков в изголовье ее, и зарыдал навзрыд, и стал целовать мертвое лицо ее, судьбу свою кляня и уж ничему не радуясь – ни жизни своей, ни наследнику – ибо потерял самое дорогое, что было у него, – ненаглядную свою Дуняшу!