«Слово дворянина»

И стоял над ним его отец Карл, и хоть не плакал, хоть терпел, ибо не подобает старому вояке, что тысячи смертей повидал, да сам не одного ворога сгубил, слезы на волю пущать – все ж таки хмурился, хлюпал носом и вздрагивал плечами. И глядя на мертвое лицо Дуни, вспомнил отчего‑то милую свою Аксинью, что была столь же молодой, да из‑за любви к нему в реке Яузе утопилась…

Схоронили Дуняшу… Да выбрали место ей на кладбище подле жены Карла и матери Якова – Аксиньи, куда уж вместе теперь ходить стали, каждый свою любовь вспоминая и оплакивая.

Так не стало Дуни… Но хоть не стало ее, да продолжился ею род Густава Фирлефанца, ювелира из Амстердама, коего царь Петр на рентерею поставил, да через то, хоть сам о том не ведал, всех предков его накрепко к ней привязал!..

Послесловие

Ну вот и дождались!.

За окном тихо, хлопьями падал снег, нарастая пышным сугробом на подоконнике. Да по другую сторону стекла был такой же точно, хоть и рукотворный, сугроб из ватина, коим от холодов прокладывались рамы.

– Тихо‑то как! – удивленно сказал Мишель, заглядывая в темные стекла.

Хоть на самом деле не было тихо, хоть где‑то слышались редкие, похожие на сухие щелчки и уж привычные для слуха винтовочные выстрелы. Но, может, это кто всего лишь от радости стрельбу учинил. Во что хотелось верить…

Когда‑то Мишель ждал этого дня боле всех других.

Ждал, что вот отец отворит дверь, и дворник, стряхивая с ног и шапки снег, занесет в прихожую елку, которая будет пахнуть лесом, морозом и скорым праздником. И всю ночь он не будет смыкать глаз, с нетерпением ожидая утра, когда они достанут из кладовки коробку с украшениями. И как наступит утро, маменька позовет няню и кухарку, и станут они все вместе наряжать елку шарами и ватными фигурками и привязывать к веткам маленькие подсвечники, куда втыкать тонкие восковые свечки.

А потом наступит ночь, и он будет стоять подле окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, глядя во все глаза, дабы не пропустить, увидеть, откуда придет новый год. И батюшка с матушкой будут, посмеиваясь и переглядываясь, стоять подле него и тоже глядеть в темноту, и обязательно увидят, как летит мимо окошек старый год и его догоняет новый, и станут ему на него указывать, а он, как всегда, не успеет ничего разглядеть и оттого обидится и станет плакать…

– Что там? – тихо спросила Мишеля незаметно подошедшая к нему сзади Анна, трогая его за плечо.

– Что?.. Нет, ничего, – ответил Мишель. – Тьма египетская, даже окна не светятся.

– Это лишь кажется, – сказала Анна. – Там тоже есть люди. И у них тоже праздник. Пошли, нас уж ждут, – потянула она его за собой от темного провала окна.

– Да‑да, конечно, – кивнул он…

На улице было черно, холодно и безнадежно, а там, позади, сухо потрескивали в раскаленной «буржуйке» поленья, да горели, плавясь, поставленные в подсвечники свечи, потому что электричества вновь не было. И оттого было очень уютно, хоть, если зайти в соседние комнаты, изо рта повалит пар и станет виден ползущий по стенам иней. Нуда это никого уж не смущает. Привыкли.

– Господа, господа, ну где вы там?! – вскричал оживленно Валериан Христофорович. – Идите же сюда! Да ведь скоро уже!..

Стол был уж накрыт, «ломясь от яств». На столе была привычная селедка, картошка, вареная брюква. И еще большие серые куски сахара, что отколоты были от цельной головки. Это по нынешним временам вообще драгоценность – вместо сахара теперь все потребляют сахарин. Да и его не сразу найдешь…

– Ну где же вы ходите, пора уж…

Застучали по паркету сдвигаемые стулья, раздались голоса.

И все было как раньше. Хоть совсем не так!..

– А мне ныне кошку на базаре предлагали, уверяя, что это кролик! – весело сообщил Валериан Христофорович. – Ей‑ей! В самый нос тушку совали! А как я им на хвост недорубленный указал, да на когти на лапах кролика, так они, ничуть того не смутившись, сказали, что это все одно, что тоже, чай, животина, и что ныне и кошек днем с огнем не сыскать, тем паче столь упитанных! Да обещали, что пирог с ней ничуть не хуже будет!

– Так что ж вы, купили? – усмехнулся Мишель.

– Да вот‑с, не купил, по причине благоприобретенной брезгливости! О чем ныне весьма жалею‑с! Были бы мы с пирогом на столе.

Анна вздохнула и поморщилась.

– А что, мы как с крейсером в порту Гонконге уголь в ямы брали, так, почитай, неделю там стояли и не такое видывали! – громко сказал Паша‑кочегар. – Там ихние китайцы чего токмо не едят – и крыс даже, и жаб, и гадов ползучих! У матросиков наших крыс трюмных на прокорм просили – ей‑богу не вру! А уж кошек да собак со всем их удовольствием ловили да, выпотрошив, ели! Сам видал!